Приобрести месячную подписку всего за 290 рублей
Мир

Институциональные истины: производительность

«Expert Online» 2013
Фото: picvario.com / Russian Look

Катастрофы роста

Замедление роста, повсеместно наблюдаемое после кризиса 2008 года, – знак глобальной экономической лихорадки, чреватой срывом в мировую катастрофу. Подобно Алисе в Стране чудес, бегущей все быстрее, чтобы только устоять на месте, хозяйственная система нуждается в росте производства для удержания стабильности.

Человечество постоянно бьется над проблемой роста неудовлетворенного спроса. Несмотря на отчаянные попытки, пока не удается обуздать рождаемость в большинстве стран мира. Там же, где она падает естественным путем, в населении растет доля неработающих стариков, разбухают бюджеты на их лечение и социальное обслуживание. Притом одно и то же количество пищи, воды, полезных ископаемых с каждым годом требует все больших затрат на производство и добычу из-за исчерпания доступных ресурсов.

Теряя темп, социальная система падает, как двухколесный велосипед.

Растущее ресурсное напряжение отзывается тектоникой кризисов и конфликтов. СССР задохнулся от стагнации под аккомпанемент призывов к «ускорению». За обрушением СНГ последовала цепь региональных распадов с образованием не рубцующихся проблемных зон на Балканах, Ближнем Востоке, в Северной Африке… Гуманитарные катастрофы там сопровождаются локальными войнами, волнами беженцев и метастазами терроризма. Это цепная реакция нестабильности, и чтобы загасить ее, нужны ударные дозы гуманитарных и силовых ресурсов международного сообщества, и без того дефицитных.

Россия, в чьем населении налицо несоразмерный перекос в сторону несамодеятельных «бюджетников», особенно зависима от темпов роста и беззащитна перед его флюктуациями. Недаром говаривал известный студент: ткни – и развалится.

Технологии роста 

Принято считать, что циклические кризисы производства преодолеваются за счет появления и массового использования новых технологий, повышающих производительность труда. По мнению экспертного сообщества, сегодня эта эмпирическая модель больше не работает. Мечты об «инновационной экономике» остаются мечтами не только на Востоке, но и на Западе. Кремниевая долина – процветающая резервация, не способная запустить цепную реакцию обновления в масштабах всей Америки. Заклинание «нано-био-инфо-когно» если и оправдает когда-либо ожидания в качестве фактора роста, то, похоже, очень нескоро. Спасительная волна технологического обновления не просматривается и на горизонте. Учеными сформулирована даже гипотеза об «инновационной паузе», природа, а главное – продолжительность которой им неясна. Иными словами, научный вердикт гласит: конца стагнации не предвидится.

А что если верна иная гипотеза – об экспертной слепоте?

Есть серьезные основания утверждать: новая технологическая волна возникла и развивается вполне своевременно. В тех секторах и зонах мирового хозяйства, что уже испытывают ее влияние, темпы роста могут превышать среднестатистические на порядок. Дело теперь за скорейшим расширением ее фронта, массовым освоением компетенций и необходимых инструментов.

Станислав Лем в «Сумме технологии» показывает, как взгляд человечества, устремленный в собственное будущее, застят стереотипы прошлого. В поисках старших братьев по разуму мы высматриваем в космосе дым фабричных труб и ловим радиоморзянку. В то же самое время большинство феноменов, непосредственно наблюдаемых на звездном небе, необъяснимо в понятиях современной науки. Именно среди них стоило бы искать знаки астроинженерной деятельности.

Речь о парадоксальной «невидимости» новых технологий с позиций академического и экспертного здравого смысла, особливо – отечественного.

Машины роста 

Невидимки среди социальных объектов – не редкость, скорее правило, чем исключение. В экономической теории и практике бытует понятие «невидимых активов». Но если вдуматься – невидим любой актив, зримо лишь его материальное тело (когда оно есть). Пуще того, большинству понятий обществознания (например, «электорат») вообще трудно сопоставить чувственно воспринимаемые образы. Тем более это справедливо в отношении новых технологий: они невидимы дважды.

Эка невидаль: грамотный физик объяснит «чайнику», что «энергия» не более видима и осязаема, чем «энтропия» или «энтальпия». Привычная затертость слов порождает иллюзию материальной очевидности.

Из справочников известно: термин «технология» отражает продвинутое состояние той или иной сферы общественного хозяйства, где знания о предмете и способе деятельности, накопленные в предыдущих поколениях, перестают быть достоянием отдельных умельцев. Они отчуждаются в виде описываемых, воспроизводимых, клонируемых инструментов и методов работы, доступных для массового освоения. Как это верно, Ватсон. И как всегда – мимо.

Здесь существенно, что в конечном счете знания воплощаются в машинах. Это полуавтоматические устройства, способные в процессе коллективной деятельности выполнять относительно автономную часть рабочих функций без участия человека. Паровоз преодолевает целые перегоны, лишь точечно нуждаясь во вмешательстве машиниста, кочегара и стрелочника.

Грядущий класс технологий автоматизирует новую группу функций, а значит – принесет новый тип машин, способных взять их на себя. Именно эти чудо-машины и нужно выискивать тем, кто уповает на спасительную технологическую перезагрузку, возобновляющую глобальный рост.

Три важные подсказки, помогающие поискам.

Машина на пользовательском уровне должна быть массовой и стандартной. Множество социальных векторов направлено в эту сторону. Здесь и необходимость вооружения армий боевыми агрегатами. И нужда в согласованных действиях аварийных и спасательных служб в чрезвычайных ситуациях. И стремление максимально удешевить производство, эксплуатацию и ремонт. Пока творение инноватора остается уникальным – это не машина, а случайный артефакт, источник передряг бедолаги-изобретателя.

Человеческая деятельность коллективна всегда, по определению. Коллективным является и применение машин. Даже если частный водитель одиноко едет на частном авто, в процессе полнокровно участвуют дорожники, регулировщики, заправщики, ремонтники, страховщики и т.д. Изъятие любой из групп участников чревато остановкой, поломкой, аварией. Поэтому «машиной», строго говоря, служит все тело автодорожной индустрии, а конкретный автомобиль играет роль одного из миллионов пользовательских терминалов.

Машина должна не просто работать (выполнять функцию), не просто делать это лучше заменяемых работников (иначе зачем она нужна), но и обеспечивать при этом рост производительности. К примеру, энергетическая машина должна производить больше энергии, чем затрачивается на ее производство, установку, эксплуатацию и ремонт. Из этого вытекает важнейшее требование к качеству знаний, используемых при создании машины: они должны быть научными. Лесковскому Левше хватило эмпирических знаний и навыков, чтобы подковать аглицкую блоху. Но она не прыгала, только сучила ногами: народный умелец не сумел рассчитать веса подков. Согласно классической метафоре, технология превращает науку в производительную силу. Выражаясь строже, наука материализуется в машине. В этом отличие последней от мифопоэтической гравицапы и прочих нефункциональных разновидностей вечного двигателя.

Производительность роста 

До середины XX века под «машиной» однозначно понималось искусственное устройство для извлечения (добычи), преобразования, хранения и передачи энергии. (Эйнштейновский принцип единства материи и энергии означает, в частности, что машины для резки металлов, стирки белья и перевозки грузов вполне подходят под указанное определение). Однозначный смысл имел и термин «технология».

Радикальное его углубление случилось в послевоенные годы. В 1947 году была учреждена Association for Computing Machinery. Для русского уха привычным стало выражение «электронно-вычислительная машина». Однако и в английском наряду со словом «компьютер» продолжают существовать «машина Фон Неймана», «машина Тьюринга» и т.п.

Нетрудно видеть, что теперь под «машиной» понимается искусственное устройство для извлечения (сбора), преобразования, хранения и передачи информации. Для совокупного обозначения разнообразных способов деятельности, включающих использование подобных машин, утвердился термин «информационные технологии» (IT).

Понятно, что машины второго типа (информационные) не существуют сами по себе. Это двухэтажная структура, включающая специальную надстройку над машинами первого типа (энергетическими). Компьютер с виду напоминает электровафельницу: имеет металлический корпус, штепсель, кнопку «Вкл.», при работе гудит, нагревается и т.п. Но внешние признаки не отражают сути. Для различения двух этажей применительно к информационным машинам стали употреблять термины hard и soft.

Конец века ознаменован появлением лавины всё более сложных типов онлайновых финансовых операций. Тот факт, что они совершаются с помощью электронных гаджетов, не должен затемнять сути дела. Речь идет о появлении простейших, одноклеточных машин третьего типа: искусственных устройств для извлечения, преобразования, хранения и передачи стоимости. Для совокупного обозначения разнообразных способов деятельности, включающих использование подобных машин, можно по аналогии употребить термин «стоимостные (финансовые) технологии» (FT).

Опять-таки, машины третьего типа (стоимостные) существуют не сами по себе, а как трехэтажная структура, включающая качественно новую надстройку над информационными машинами. Для обозначения третьего этажа применительно к стоимостным машинам, продолжая смысловой ряд hard и soft, будем употреблять рабочий термин intangible.

Строго говоря – как и в случае с частным автомобилем – машиной является не сам гаджет-терминал. Финансовая социальная машина включает, в частности, процессинговые центры, функционирующие в составе платежных систем и т.д.

Очевидно, машины (и технологии) третьего типа являются наиболее общим, «полным» типом машин (технологий). Когда используются машины первого и второго типа («неполные»), это означает, что недостающие, не технологизированные виды деятельности (применительно к информации и стоимости), и там, конечно же, имеют место, но осуществляются вручную. Причем руки – как выяснится ниже – в данном контексте подразумеваются пресловутые «невидимые»: отчужденные силы политики и рынка.

Каждый из технологических этажей отвечает своему уровню институтов хозяйственной деятельности, а именно – уровням производства (hard), распределения (soft) и обмена (intangible). И каждый вносит свой вклад в уровень ее производительности. Энергетические технологии определяют уровень совокупной мощности социального организма. Информационные технологии ответственны за социальную эффективность. Стоимостные технологии соответствуют общественной капитализации. Таким образом:
Производительность = Мощность х Эффективность х Капитализация

Эволюция роста 

Технология – массовая коллективная деятельность, где часть функций осуществляют машины – вызывает к жизни жесткие стандарты не только их устройства, но и обращения с ними, а также систему подготовки кадров на основе этих стандартов. Машина имеет целый ряд полезных недостатков. Она подвержена коррозии, но не коррупции. Она безоткатна. Ее не уговоришь нарушить инструкции. Машина не пьёт, не халтурит, не участвует в перекурах.

Машинное, автоматизированное ядро технологии, в котором «отвердевает» частица знаний, генерирует вокруг зону определённости, способную разрастаться как кристалл. Так, начавшись, технологизация порождает цепную реакцию регламентации, «онаучивания», автоматизации в смежных сферах общества.

Новые волны технологий, генерирующие циклический рост в мирохозяйственной системе, распространяются не столько вглубь, сколько вширь, захватывая, преобразуя и передавая машинам новые функции и целые сферы социальной деятельности, ранее не затронутые технологизацией.

Межвоенный и послевоенный рост в XX столетии опирался на массовое распространение уже не производственных, а качественно новых, управленческих технологий. На их фундаменте теперь начинается мощное развитие экономических технологий, перенимающих роль основного фактора роста на рубеже третьего тысячелетия.

Именование роста

Элементарными, эволюционно простейшими представителями новой волны являются технологии импакт-инвестирования (Impact Investing). Этот знаковый социальный феномен, давно ставший всемирным, остается в зоне слепого пятна жителей домена .рф и окрестностей. О нем мне пришлось недавно поведать русскоязычным читателям. Но истинным просветителем евразийских тундр суждено стать Дэвиду Кэмерону. С его подачи сформирована рабочая группа G8 по проблематике импакт-инвестирования. Легко догадаться, какая из стран-участниц прогуливает этот урок. Но гулять осталось недолго.

В наступающем году председательство в «Большой восьмерке» переходит к России. Однако такой пункт её повестки дня как Impact Investing, значимость которого объективно растет с каждым днем, для тугого русского уха остается непереводимой игрой слов. Казенная мысль проспала технологический сдвиг, по значимости сопоставимый с ракетно-ядерной гонкой.

В привластном сегменте научно-экспертного сообщества вот-вот аврально откроются вакансии импактоведов. Грядет отчаянная давка – святу месту пусту не бывать. Китайцы на сей счет выражаются циничнее: в святом месте немало нечисти.

Мифология роста

Пустоту, оставленную наукой, заполняет мифология.

Среди российских бизнесменов (имеющих в большинстве естественнонаучное образование) бытует странное поверье по поводу предмета и характера предпринимательской деятельности. Считается, будто ремесло классических инженеров, имеющих дело с материально-энергетическими машинами, поддаётся строго научному описанию и точной регламентации. С некоторой натяжкой эта добродетель теперь приписывается также носителям и создателям информационных технологий. Предпринимателям же в ней категорически отказано. Их деятельность якобы имеет непредсказуемый, немоделируемый характер азартной игры; успех в ней определяется интуицией, креативностью, опытом, и в конечном счете – удачей. И получается, предпринимательство в принципе несводимо к набору компетенций, которые можно изучить, описать и приобрести на регулярной основе.

Выходит, инженер, возводящий промышленный объект, способен вести эту работу по плану, на строгой научной основе. Но стоит погрузить её в контекст экономической алхимии – на сцене появляются мойры, богини случайности: Клото прядет нить судьбы предприятия, Лахесис предопределяет длину его жизненного цикла, Атропос обрекает на рыночный крах.
 
На деле, наивны обе точки зрения на социального инженера – независимо от того, имеет ли он дело с машинами первого (энергетического), второго (информационного) или третьего (стоимостного) типа.

Риски роста 

Согласно технократической мифологии, инженер овладевает силами природы благодаря познанию законов, которым она подчиняется. Это полная чепуха – от начала до конца.

Попытки юных натуралистов принудить роняемые предметы к соблюдению закона Ньютона обескураживают: те и слышать не желают об «ускорении свободного падения». Выясняется, что правильное падение можно наблюдать только в вакууме. Да, но где его взять? Вроде бы, он есть в космосе – только там ничего не падает. Точнее, падает все, включая наблюдателя. И приходится учитывать силу Кориолиса, тяготение Луны и других тел, солнечный ветер и релятивистские эффекты – гармония закона теряется под наслоениями бесконечных поправок. Притом доставка наблюдателя на орбиту требует астрономического бюджета.

Возвращаясь на землю, естествоиспытатель свинчивает громоздкую установку с насосами для создания вакуума и толстыми стенами, которые не должны сминаться атмосферным давлением. Туда нужно ухитриться еще воткнуть точную измерительную аппаратуру. Дальше – больше: выясняется, что Земля не вполне шарообразна, и результаты измерений зависят от координат установки, которую приходится делать мобильной… В результате прозрачная формула сэра Исаака опять обрастает поправками, а бюджет экспериментатора возвращается к космическим величинам.

Дело в том, что «природе» вовсе не свойственно подчиняться никаким «законам». Или – переиначивая ту же мысль – она склонна подчиняться всему множеству законов разом. Притом что человеку всегда известна лишь часть этого множества. В результате инженер ухитряется подчинить формуле очередного «закона» не праматерь-природу, а лишь искусственную установку, созданную своими руками. Причем чем выше требуемая точность подчинения – тем больший бюджет требуется для того, чтобы ее обеспечить.
Ситуация неслучайно напоминает пресловутую «политтехнологию». Сходство тут как по форме, так и по сути.

Нет никакой принципиальной разницы между физикой и экономикой (если она по-настоящему научна) в смысле точности моделей и предсказуемости результатов.

Неопределенности роста 

Законам подчиняются не силы природы, а машины, создаваемые руками человека и его разумом. Как выясняется, природный материал, с которым имеют дело машины и из которого состоят, неистощим на сюрпризы, чреватые поломками и авариями. Конечно, расследование каждой из них открывает новые закономерности, не учтенные конструкторами. Это позволяет внести усовершенствования не только в теорию, но и в конструкцию машин, избавляющие от прежних проблем – но, увы, не спасающие от новых. Человеческая деятельность – вообще рискованное дело.

Но где же источник все новых законов? К сожалению, он не в голове у конструктора, он объективен. В том смысле, что царство Истины – такой объект по отношению к человеку, который невозможно опредметить, то есть на манер Природы сделать предметом инженерных изысканий. Истина трансцендентна, сиречь открывается человеку когда хочет, а не когда этого захочется ему. Открытия, увы, не совершают, – это не более чем фигура речи, – они совершаются.

Проделав весь путь от научного открытия, через изобретение («инновацию»), до его воплощения в работающей технологии («коммерциализации»), люди создают новое орудие совместной деятельности – машину, социальный агрегат. Он представляет собой, с одной стороны, преобразованный фрагмент Природы, а с другой – овеществленный фрагмент Истины. В процессе этой рациональной, сознательной деятельности они сталкиваются не только с неконтролируемыми процессами природной эволюции, порождающей риски, но и с непостижимыми процессами идеального становления, создающего неопределенности.
Однако рисками и неопределенностями проблемы человеческой деятельности далеко не исчерпаны.

Издержки роста

Человек только в художественной литературе звучит гордо, но в эмпирической реальности ему пока особо нечем гордиться. Деловитый Хомо Сапиенс, опосредующий миры Природы и Истины, не является целостным, внутренне единым субъектом на манер разумной планеты Солярис. По выражению Аристотеля, человек – общественное животное: не существо, а популяция существ.
Люди преобразуют природу и познают истину не непосредственно, а в составе общества, части которого действуют бестолково, несогласованно, противоречиво и своекорыстно. Деятельности общественного человека противостоит не просто «дочеловеческая» природа (в виде абстрактных джунглей), а его собственная социальная природа в виде неподконтрольных ему сил общественной связности, таких как «рынок», «политика», «война». Сцепление этих невидимых рук – источник издержек общественного производства. Это социальный аналог трения, точнее – броуновского движения.

Знания тоже проникают в человеческую популяцию не напрямую, как лучи света Истины, они продираются сквозь социальные фильтры, преломляются в кривых призмах общественных форм осмысления. В человеческий оборот вместо непостижимых платоновских «эйдосов» поступают и обращаются такие затертые монеты гуманитарного «рынка», как символы, образы и понятия.

История наиболее выдающихся конструкторов волны экономических технологий только пишется. Издержек и драм в ней куда больше, чем лавров. Баффет, публично посрамляющий модные теории фондового рынка, скрывает лицо под маской юродивого. Сорос, пытавшийся – начиная с «Алхимии финансов» – придать своим открытиям статус научной методологии, не раз испытывал участь изгнанника во многих странах Европы и Азии, где действовали его благотворительные фонды, работавшие фактически в русле импакт-инвестирования. Гениальный Милкен – создатель мегарынка Junk Bonds, фундамента современной инновационной экономики – на годы угодил за решетку. Причем, как и в случае с Королевым, причиной были не происки косного режима, а технологии инспирируемых посадок, виртуозно применяемые в борьбе кланов.

Волны новых технологий неизменно налетают на волноломы старых.

Теории роста 

Понятиям, отражающим социальную природу человека, Дюркгейм свыше столетия назад дал собирательное имя институтов. В этом смысле институционализм – не частное направление мысли, а родовое имя всей науки об обществе.

Мостом, переброшенным от философии к науке, стала гениальная гегелевская конструкция «отчуждения». Отсюда, от концепта «социального самоотчуждения»,  отождествленного с понятием собственности, пустились в долгое путешествие за открытиями три младогегельянца, один из которых родился философом, а умер ученым.

Вся программа построения институционализма как науки уже содержится в геноме «Экономическо-философских рукописей 1844 года». Пожизненная работа Маркса над темой «Капитала» была лишь гипертрофированной реализацией ее первого пункта.

Вебер заложил основы для матричной классификации институтов и задал стандарты культуры работы с теоретическими моделями в науке об обществе.

Веблен вскрыл роковой конфликт между логикой институтов производства, переживающего мощный процесс технологизации, и подрывным самодвижением институтов обмена, погоней собственников за частной капитализацией.


Коммонс ввел в научный оборот ключевой концепт «трансакции» – отчужденной формы общения, предшествующей любым актам производства, распределения и обмена и порождающей саму их возможность.

Коуз родил понятие «трансакционных издержек», позволяющее в институциональной математике перейти от качественных моделей к количественным. С этого пункта начинается современная теория роста.

Сумма технологии роста 

Вот первые итоги.

Новую технологическую волну, призванную и способную обеспечить возобновление глобального роста, образуют современные финансовые технологии, в ядре которых – машины третьего типа, машины капитализации. Что можно и чего нельзя узнать о движении фронта этой волны, исходя из институциональной теории?

Неизвестны заранее место, время, национальная принадлежность первых образов новых видов технологий, сюжеты и перипетии рискованной борьбы за их внедрение и распространение.

Непредсказуемы первоначальный вид и авторство новых знаний, неопределённые обстоятельства озарения первооткрывателей идеями.

Что до стандартов деятельности, образующих фундамент новых технологий – в своем зрелом виде они совершенно не зависят от упомянутых выше рисков и неопределенностей. Они строго формализуемы, адекватно выразимы на языке математики; многое о них можно и нужно сказать – и в этом смысле предсказать – уже сегодня, сейчас, не прибегая к услугам визионеров и гадалок.

Иными словами, рационально познаваем полный набор типов предстоящих технологий (и снимаемых ими издержек), глобальный тренд и нормативный порядок их появления и смены в мирохозяйственной системе – причем на всю глубину наступающей эпохи. Этот процесс, стартующий от элементарного уровня импакт-инвестирования, можно представить как заполнение ячеек периодической таблицы институтов. О каждой из них заинтересованным лицам и организациям многое не только можно, но и должно знать заранее.

Новая технологическая гонка стартовала. Она определит новое лицо и судьбы мира.




    Реклама

    Эстеты с фабричного двора

    Московская проектная компания «АКРА» демонстрирует новаторский подход к проектированию производственных зданий, стремясь сделать их соответствующими инновационному духу времени и начиная с неочевидного для многих эстетического фактора, за которым скрываются другие нестандартные решения


    Реклама