Наследник по прямой

• Дмитрий Савельев

Константин Лопушанский, петербургский режиссер, в прошлой - докинематографической - жизни казанский скрипач и ленинградский искусствовед, поставил три фильма, сейчас заканчивает четвертый. Это если не считать двух ранних студенческих короткометражек, а почему бы их, впрочем, и не сосчитать: по крайней мере дипломное "Соло", аскетичную черно-белую блокадную драму одиночества. "Соло" нравилось Андрею Тарковскому, которому вообще-то мало что нравилось из сделанного в его "форватере". Тарковский принял Лопушанского в ученики, пригласив к себе стажироваться на "Сталкере". Впоследствии ученик подготовил к печати и издал курс лекций учителя, а бестолково-восторженная западная пресса с отечественной подачи нарекла его "наследником Тарковского по прямой". Лопушанский против этого не возражал, да и сейчас на вопрос: "Что такое этот титул для вас - бирка, комплимент, клеймо?" - на полном серьезе отвечает: "Судьба".

Судьба вознесла его в восемьдесят шестом. Фильм "Письма мертвого человека" рисовал апокалиптические картины испохабившегося мира, но эти картины были "прогрессивно" замаскированы под будни планеты, пережившей ядерный кошмар. К тому же Лопушанский умудрился явиться с этой лентой чуть ли не одновременно с чернобыльской катастрофой, и это совпадение впечатляло. "Письма" полетели по фестивалям ласточкой нашего нового кино, были раскуплены десятками стран, их немецкой прокатной судьбой почел за честь заняться не кто-нибудь, а сам Вим Вендерс, и позже не оставивший Лопушанского своими молитвами. А дома именно на "Письмах" - не на "Ассе", как кто-то думает, - отрабатывалась модель перестроечной шоу-премьеры.

- Сколько копий "Писем" тогда напечатали?

- Страшно сказать: две тысячи. Мне потом рассказывали, что Горбачев посмотрел мой фильм, позвонил министру кино и похвалил: молодцы, идете верным курсом. Видно, тема его заинтересовала, он же тогда отчаянно за мир боролся. Ну те и напечатали.

- А "Русской симфонии" какое количество копий досталось?

- Кажется, три. Нет, еще французская есть, значит, четыре.

"Русская симфония" - его последний на сегодня готовый фильм. Год рождения 1994-й. Чаще снимать не получается. Теперь вообще все иначе: в прокат его картинам хода нет, на видео их размножать не спешат, телеканалы, купив из одолжения, засовывают в медвежьи углы собственной "сетки". Кто такой Лопушанский? Нет такого режиссера. То есть для нас нет, а для "них" по-прежнему есть.

- У меня за эти годы прошли две ретроспективы в Германии, во Франции две, одна в Бельгии, еще одна в Локарно на фестивале, когда я там был в жюри. В Мюнхене на "Русской симфонии" собралось четыреста человек, я отвык видеть столько народа в зале на своих фильмах. И западное телевидение их покупает. Канал Arte приобрел "Русскую симфонию" за очень приличную сумму и показал на уик-энд в прайм-тайм. Почему-то они решили, что французам чрезвычайно важно посмотреть вечерком в субботу именно ее.

- Правы те кинокритики, которые утверждают, что европейский интеллектуал знает кино Лопушанского лучше, чем родной зритель?

- Выходит, что да.

- И вы к этому относитесь спокойно?

- Что же делать, так вышло. Хотелось бы по-другому, конечно, но не буду же я тратить силы на то, чтобы ходить и плакаться в жилетку коллегам и журналистам. Это непристойно, да и бесполезно. Ну один с маленькими ушами родился, они у него плотно прижаты, а у другого они большие и в разные стороны торчат. Значит, у меня торчат.

- Наверное, в восемьдесят шестом, когда вас возносили и короновали, вы и в страшном сне не могли вообразить, что вас ждет?

- Да уж. После Канна, где показывали "Письма", я получил очень хорошее предложение от французского продюсера, довольно мощного. Он приезжал даже в Москву на фестиваль, и мы обсуждали возможность совместной работы. Причем идея была моя - одна вещь Андре Моруа. Продюсер всячески выражал готовность, а я как-то тянул, тянул, все никак не мог выбрать: либо Моруа с французами, либо собственного "Посетителя музея" на "Ленфильме". А еще такая гордыня тогда была: за мной могучая страна-кинематография, а это - ну французский продюсер, ну предлагает что-то, подумаешь... Короче, я перешел на другие рельсы, снял "Посетителя музея" и не жалею об этом. Но свою судьбу я резко изменил, потому что, отложи я "Посетителя" на год-другой, сними картину с французами - и обрел бы гораздо больше возможностей для получения западных денег на свое кино.

- Это когда же вы прозрели?

- Прозрел, когда стукнуло. Так у нас принято в стране. Когда начались мытарства с "Посетителем", а он как раз пришелся на слом эпох. От него очень многие отвернулись, хотя я считаю, что несправедливо, я люблю эту картину.

- Ну как отвернулись? Главный приз-то дали на Московском фестивале.

- Да, награды были, но дело не в этом. "Посетителя" не поняли. Восемьдесят девятый год - всем хотелось капитализма, благополучия, расцвета, а картина была мрачнейшая и говорила о том, что это мрачнейшее ждет нас. Я помню, на фестивальной пресс-конференции кто-то из критиков с жаром кричал мне: "Где вы видели столько дебилов и уродов?"

Тогда же Лопушанский, по его собственному признанию, стал ощущать себя "белой вороной" - коллеги фильм не приняли. В среде "сложилась репутация". "Русская симфония" смогла появиться только через пять лет и со скрипом. Деньги находились с превеликим трудом, спасибо - все тот же Вендерс помог, да родное государство. А кому еще сегодня нужно наше авторское кино?

- Аргументы противников известны. Это на Западе, где валюта водится и киноиндустрия в порядке, могут позволить всем цветам цвести, и чахлому "авторскому кино" тоже, не жалко. А нам не до жиру, и нечего тратить деньги налогоплательщиков на разборки какого-то Лопушанского с самим собой. Что можете возразить?

- Деньги налогоплательщиков порой тратятся на такую лабуду, что... И потом, есть традиция. Ну так вышло, что русская киношкола сформировалась именно в русле авторского кино - тем и известна. Я много езжу по фестивалям, общаюсь с коллегами и продюсерами - им в России интересно как раз авторское кино. Коммерческое они купят в Голливуде, там его делают лучше. Как автомобили в Германии делают лучше, чем у нас. Пока, во всяком случае.

- Так ведь говорят, что нашему зрителю ваше кино ни к чему, не хочет он его смотреть.

- Во-первых, хочет. Я твердо знаю, что свой зритель у меня есть. Пусть немного, но есть. Просто ему сегодня ко мне не пробраться, а мне - к нему. Во-вторых, понятие "коммерческое кино" в нынешней ситуации - большая условность. Упомянутый мной канал Arte заплатил за показ "Русской симфонии" те же самые деньги, что с огромным скрипом собирает в российском прокате иной фильм идеологически "массового" режиссера.

- Вы хотите сказать, что по финансовой отдаче вы тоже вполне коммерческий творец?

- Да. "Русская симфония" оказалась рентабельна.

Кроме всего прочего, "Русская симфония" обнаружила, что Лопушанский не чужд самоиронии. Многие тогда удивились - вот новость: портретное сходство главного героя с автором по-прежнему налицо, а отношение к самому герою изменилось. Даже не ирония, а сарказм, издевочка. Всем запомнилось, как герой трясется в вагоне поезда и режет колбасу, которую водрузил на раскрытый журнал "Искусство кино" - раскрытый как раз на странице с фотографией автора.

- А чего же вы хотели, чтобы я журнал с собой любимым вручил герою и чтобы он его глубокомысленно читал?

- Нет, это было бы явно лишнее, но и заподозрить вас в желании поиронизировать над собой раньше никто не мог. Внутренняя потребность такая возникла или почувствовали, что ваш былой "сурьез" времени не ко двору?

- Носилось, видать, в воздухе что-то такое, вот и отразилось на моем кино.

- То есть это не означает, что ваше самоощущение изменилось?

- Может быть, изменилось, хотя не думаю. Я вообще склонен в последнее время отделять себя от своих фильмов. Вот Тарковский считал, что отделять ни в коем случае нельзя, что фильм должен быть частью тебя, что фильм - это ты сам и есть.

- А вы не равны своим фильмам?

- Так чтобы равен - нет. Я предлагаю зрителю фильм. Сначала один, потом другой, и если все время делать слепок с себя... Ну есть исповедальные вещи, но нельзя же превращать все в бесконечные исповеди. Про себя да про себя, про свою боль и больше ни про что - это странно. К тому же для исповеди существует церковь рядом с домом.

- А ведь вас обвиняли в претензиях на мессианство.

- Обвиняли, да. Но это не совсем верно, я, скорее, придерживаюсь бердяевской традиции - мне важно дать свой комментарий к некой религиозной концепции. Предполагается, что сама концепция зрителю знакома, и теперь он сможет оценить размышления по этому поводу. Но на фильм приходил зритель, который Священного Писания никогда в жизни не открывал, и думал, что я ему решил все это сейчас пересказать. Вот он и удивлялся, зачем ему это надо в такой яркий солнечный день? Действительно, незачем.

- Иными словами, комментарий принимали за основной текст?

- В этом и была проблема. Те, кто понимал, что к чему, те находили в фильмах совсем другое, про другое думали. В общем, я сейчас на новой своей картине, "Конец века" называется, пытаюсь все эти вещи учесть. Она совсем другая, не похожа на предыдущие. Не в том смысле, что я стал снимать про киллеров и путан. Она другая эстетически, клиповая по своей природе. Стилистика нашего существования изменилась, это объективно, и не замечать этого глупо. Вопрос стоит иначе: заметив, как поступить? Например, можно нарочно начать снимать еще более размеренно и монотонно кусками, а можно наоборот.

- Неужели вы сделаете фильм, как принято в таких случаях говорить, с "большим зрительским потенциалом"?

- Думаю, да.

"Конец века" - это история матери и дочери. Жизнь развела их в октябре девяносто третьего: в дела семейные вмешалась политика. Был убит человек, которого мать любила. Дочь уезжает в Германию, становится успешной тележурналисткой. Мать остается в России, еле сводит концы с концами, собирает пустые бутылки. Дочь пытается спасти мать, приглашает ее в Германию, а оттуда они обе едут в Польшу, в психоделическую клинику.

- Таких клиник сейчас в Европе очень много, там используются поразительные открытия, сделанные в психологии. Проводятся эксперименты, позволяющие проникнуть в самые глубины сознания, увидеть свои прошлые жизни, жизни предков, ощутить связи с будущим - вообще обрести новое ощущение мира. Избавиться от негативного прошлого, стереть его из памяти - и стать другой личностью. С такой целью моя героиня и привозит мать в клинику, где постепенно обнажается срез ее сознания. Условно говоря, сознания шестидесятников: вся придуманная история - драматургический повод для того, чтобы этот срез предъявить, чтобы понять, из чего "сделаны" люди, противостоящие сегодня нынешним молодым.

- А вы над собой поставили бы такой эксперимент?

- Если бы цель была... Во всяком случае, не для того, чтобы сжечь прошлое.

- Цель может быть такая: зажить новой режиссерской жизнью, сделать с чистого листа чистый жанр. То-то все бы удивились. Не возникало такого желания?

- Возникало, почему нет. Но когда между фильмами проходит пять лет, потратить их на то, чтобы поиграть в жанр, - большая роскошь.

- Так была бы лихая жанровая заявка - и глядишь, не нужно было бы искать на нее деньги пять лет?

- Ага, к этой заявке, между прочим, прикладывается имя режиссера, которое уже, к сожалению, известно. И поэтому любой продюсер первым делом подумает, что здесь наверняка таится подвох, что я попытаюсь под видом жанра всучить ему какую-то пакость. Увы, у меня плохая кредитная история.

• В конкурсе Каннского фестиваля демонстрируют фильм на русском языке
• Агентство «Талантино» нашло незанятую нишу в киноиндустрии
• На экране Каннского кинофестиваля соперничают настоящий и фальшивый криминалитет