Фантазии застывшей цивилизации1

• Анна Старобинец
• Всеволод Бродский
• Старобинец Анна

Несколько раз в процессе своего развития человечество ощущало, что подходит к конечной точке. Будущее представлялось зловещей бездной, в которой таится гибель цивилизации, начало иной, нечеловеческой фазы существования мира; бездной, грозящей концом света, когда исполнятся сроки и придет тот, кто будет пасти народы посохом железным. Люди, похоже, хорошо осознают хрупкость мира, в котором живут, - эсхатологический кошмар всегда готов вылезти из глубин подсознания. В 1000 году христиане, решив, что описанное Иоанном Богословом тысячелетнее царствие Христово завершилось, уверились, что вот-вот явится всадник на коне бледном - отчего Европа надолго погрузилась в массовую истерику. Эти же настроения - по понятным причинам - господствовали в преддверии 1666 года.

Однако апокалиптические припадки вызывают не только арифметическо-мистические выкладки. Ощущение близящегося Армагеддона возникает и тогда, когда человечество осознает исчерпанность очередного этапа своей культурной эволюции. В последний раз так было в начале XX века - когда вместе с предыдущим столетием ушла в прошлое эпоха позитивизма, унаследовавшая просветительский энтузиазм Дидро и Руссо. Болезненно переживая отказ от былых идеалов, европейская цивилизация принялась оповещать весь мир - с помощью философии и искусства - о своей скорой кончине. Шпенглер рапортовал о неминуемом закате Европы. Владимир Соловьев сочинял подробную биографию Антихриста. Блок приветствовал приход неведомых скифов, мало чем отличающихся от страшных средневековых Гога и Магога. Символисты требовали теургического преображения мира, футуристы - техногенно-урбанистического, социалисты всех мастей - политико-экономического. В результате Апокалипсис не наступил, Мессия не явился - зато случилось много такого, чего даже представить не мог Иоанн Богослов.

Сегодня апокалиптические ожидания интеллигенции начала XX века и мрачные пророчества Шпенглера воспринимаются с иронией. Между тем не прошло и ста лет, как мы, сами того не замечая, вновь начали погружаться в пучину практической эсхатологии. Дело здесь не только в очередной смене тысячелетий (мистический страх перед хронологическим сдвигом воплотился разве что в знаменитой проблеме Y2K, которая в конечном счете изрядно всех повеселила). Судя по нынешнему искусству, современная цивилизация в который раз подошла к некоему пределу - и теперь с ужасом и любопытством пытается заглянуть в очередную бездну. Есть у нас и свой Шпенглер. Американский политолог, социолог и философ Фрэнсис Фукуяма в своей статье "Конец истории" (1992) довольно точно передал ощущения нынешнего представителя западной цивилизации: "То, чему мы, вероятно, свидетели, не просто конец холодной войны или очередного периода послевоенной истории, но конец истории как таковой, завершение идеологической эволюции человечества и универсализации западной либеральной демократии как окончательной формы правления". По мысли Фукуямы, в условиях торжествующего либерального благополучия жизнь застывает в одной стабильной форме, конфликты становятся невозможны, повсеместно побеждает энтропия, близится завершение эпохи. Тем страшней представить, что нас ждет за ее пределами.

Зверь и метеорит

Оперативнее всего новую эсхатологию отразил кинематограф. Лет тридцать назад в немыслимых количествах стали появляться мистические триллеры о близящемся, а то и уже состоявшемся приходе Зверя, чье царство - от мира сего, а число - три шестерки. Экраны заполонили дети с красными светящимися глазами и шерстью в непредусмотренных местах, иероглифическими родинками на макушке и клыками вместо зубов. Всевозможные вундеркинды-антихристы идиллически покачивались в колыбельках ("Ребенок Розмари"), левитировали и обкладывали матом почтенных святых отцов ("Экзорцист"), телекинетически убивали собственных родителей и захватывали интернациональные корпорации ("Омен"). Человечество доблестно отбивалось от страшного гостя. Юных, а также подросших и заматеревших князей Тьмы убивали всеми средствами, доступными бурной фантазии сценаристов - серебряными пулями, святой водой, освященными кинжалами, гвоздем с распятия Христа. Однако враг рода человеческого и не думал сдаваться - воскресая в новом триллере, он в очередной раз грозил нам адскими легионами.

Слегка утомившись от бесконечной борьбы с потусторонним злом, в 90-е годы кино выдумало новую страшную опасность для человечества - космическую катастрофу. На поток был поставлен один и тот же сюжет - из космических далей прилетает чудовищный камень, который вот-вот проделает в Земле большую дырку, после чего все мы вымрем, как динозавры. "Армагеддон" и "Столкновение с бездной" - это лишь самые известные хиты, менее заметных фильмов не счесть. Откуда взялся образ зловещего метеорита, довольно долго пугавший человечество, - понять невозможно, если не учитывать общую эсхатологичность сознания последних лет. Метеорит - лишь символ скрытой угрозы, таящейся во Вселенной. Наиболее точно уловил аллегорию Люк Бессон - в "Пятом элементе" губительный астероид и Антихрист обретают единую сущность: приближающееся к Земле воплощение вселенского зла имеет вид гигантской скалы.

Убаюканное человечество

До литературы эсхатология добралась позже, чем до кино, - лишь в 90-е годы писатели всех стран, словно сговорившись, превратились в пророков, предрекающих близящееся исполнение сроков и конец мироздания. Впрочем, здесь проблема отразилась на принципиально ином уровне - в литературных произведениях речь идет не об инфантильных дьяволятах и летающих камнях, а о глобальном кризисе цивилизации.

Один из главных критиков нынешнего мироустройства - едва ли не самый популярный сейчас в Европе писатель француз Мишель Уэльбек. Уэльбек идеально совпадает со своими персонажами - мрачный мизантроп, удалившийся на собственный Патмос - в ирландское захолустье, предрекает оттуда близящийся крах мира. Европейская культура, по его мнению, исчерпала себя и напоминает разрушенный муравейник, обитатели которого, потеряв былую общность, хаотично ползают по руинам разгромленного жилища. Крайний индивидуализм, утрата объединяющих связей, секс, лишенный любви, - вот что, по Уэльбеку, характеризует нынешнее состояние цивилизации. Современное общество для него - воплотившаяся мечта Олдоса Хаксли: мы и сами не заметили, как попали в пространство "Дивного нового мира", где люди превращены в функции, а их жизнь сводится к общедоступному сексу и наркотикам. Создавая антиутопию, Уэльбек не видит пути к восстановлению нормального миропорядка. Герой главной его книги "Элементарные частицы", разочаровавшись в людях, выводит новый вид разумных существ. Бесполые, бессмертные, лишенные индивидуальности, они теснят людей - как отбракованный в процессе эволюции вид.

Уэльбеку вторит Питер Хег, который в романе "Женщина и обезьяна" критикует урбанистический мир, давно утративший первобытную наивность. Хомо сапиенс оказывается тупиковой ветвью развития. Правда, спасти его мог бы новый Мессия - прекрасная обезьяна, представитель идеальной расы мудрых и сильных существ, - однако несчастный в своей ограниченности человек не осознает, что в волосатой обезьяньей груди бьется чистое сердце Спасителя. Не встретив понимания, орангутанг в сопровождении двенадцати человекообразных апостолов удаляется обратно в свои райские кущи - вычесывать блох, ходить к водопою вместе с оленями и любить своих собратьев в древесных ветвях.

Знаменитый борец с миром потребления Дуглас Коупленд впервые заговорил об Апокалипсисе еще в начале 90-х (роман "Поколение X"), в последней же своей книге - "Пока подружка в коме" - он наконец живописал это событие, смакуя подробности. В назначенный час мир засыпает: давясь зевотой, люди падают на сверкающий пол супермаркетов, утыкаются носом в свои тележки с продуктами, в лужи бензина на заправках; городские улицы парализованы огромной транспортной пробкой - перед нами застывший мир, цивилизация, впавшая в кому.

Чем-то напоминает Коупленда Чак Паланик, автор знаменитого "Бойцовского клуба". В его последнем романе "Колыбельная" герои обретают страшную способность убивать при помощи "баюльной песни" - слова ее записаны в случайно обнаруженной ими магической книге. Когда-то в древности эту песню пели безнадежно больным детям, ослабшим старикам и раненым животным - чтобы те тихонько заснули навеки. Теперь люди целыми подъездами засыпают под нее мертвым сном просто потому, что одни слишком громко включают телевизор, а другим это не нравится. Магическая книга, которая могла бы стать для человечества новой Книгой Бытия, в руках современных людей превращается в орудие уничтожения. Ее последний владелец - прекрасный длинноволосый юноша, встречи с которым все ждут, как встречи с божеством, напоминает Спасителя лишь внешне. Играючи он оживляет зверюшек, погибших под колесами автомобилей, и так же играючи истребляет себе подобных.

Апокалипсис по-русски

В России, до которой мировые моды по-прежнему доходят с большим опозданием, Апокалипсиса ожидают пока лишь немногие. Возможно, потому, что общий кризис европейской цивилизации здесь значительно слабее - как, впрочем, и приметы самой этой цивилизации. Об усталости от общества потребления позволяют себе говорить лишь отдельные писатели, мимикрирующие под своих западных коллег -. такие как Илья Стогофф или Сергей Болмат. Так что эсхатологические ожидания у нас проявляются не на социологическом, как у Уэльбека, а, скорее, на метафизическом уровне, отчего романы с описанием конца цивилизации делаются совсем уж фантасмагорическими. Впрочем, и в галлюциногенной фантастике легко различимо напряженное ожидание тотального преображения мира.

Острей других новую эсхатологию воспринял питерский писатель Павел Крусанов. Его роман "Укус ангела" переполнен мистикой и рассказывает о некой параллельной России, где действуют законы магии и возобновляет свое существование империя. Главный герой - оголтелый ницшеанец, существо без морали, ведомое лишь страстным желанием переделки мироздания. Он Мессия и Антихрист в одном лице: Крусанов разницы между ними не видит. Гораздо важнее для него - объединяющая их демиургическая способность разрушать старое и созидать новое. Герой книги затевает безумную мировую войну, а когда начинает ее проигрывать - выпускает на волю загадочных "псов Гекаты", разрушительных монстров с иного плана реальности. Мир будет разрушен, но туда ему и дорога - лучше яркая гибель, чем тоскливое мирное существование.

Эсхатологический подход проникает в творчество самых неожиданных писателей. Владимир Сорокин, всю жизнь исследующий механику чистой языковой стихии, увлеченно живописующий приключения букв и идиоматических оборотов, внезапно переключился на прозу с внятным и явно апокалиптическим сюжетом. Его последний роман "Лед" - рассказ о подготовке к мистическому преображению мира, которое осуществляют немногочисленные носители божественного пламени (вернее - льда). Человеческий род, по Сорокину, состоит из ходячих "мясных машин", имеющаяся на данный момент цивилизация - бессмысленное копошение неодухотворенных големов, продукт бесконечного плотского распада. Отбраковывая специальным ледяным молотом негодный материал, запертые в человеческом облике сущности иных цивилизаций ищут себе подобных. Когда найдены будут все, ***их сердца заговорят в унисон (у Сорокина - в буквальном смысле) - и мир сгорит в ***испепеляющем мистическом огне.

Взгляд в будущее

Эсхатология нынче в моде, и мода эта лишь отражает две противоречивые тенденции. С одной стороны, культура устремлена в будущее, что предполагает некоторый оптимизм, с другой - это будущее явно пугающее. Весьма показательный пример - нынешнее состояние одного из массовых жанров - фантастики. Когда-то, в 40-50-е, она была самым жизнерадостным жанром словесности. Фантасты по обе стороны океана увлеченно конструировали техногенные утопии, видя в ближайшем будущем расселение человечества по галактикам, открытие новых возможностей организма вроде телепортации, всеобщий социальный мир. Однако ближе к концу тысячелетия фантастика изменилась - от счастливого предвкушения прекрасной эпохи не осталось и следа. В лидеры выходит новорожденный киберпанк - чуть ли не самый мрачный подвид литературы. Филипп Дик, Уильям Гибсон, Брюс Стерлинг и прочие описывают мир после глобальной катастрофы, где изрядно поредевшее и обескураженное человечество страдает под игом разнообразных безжалостных диктатур - генетической, телепатической, машинной, наконец. Несмотря на внешнюю схожесть с книгами вроде "Железной пяты" Джека Лондона или "1984" Оруэлла, киберпанк - это не антиутопия, которая, по определению, является нравоучительной аллегорией современного автору состояния общества. Это просто мрачные пророчества, жестокое и бескомпромиссное отражение господствующих настроений. Лучший пример - английский фантаст Джеймс Баллард, сочинивший эсхатологическую сказку ***99"Хрустальный мир". Здесь свой Апокалипсис - в виде полного оцепенения жизни, кристаллизации мироздания, символом которой становится новый Ледниковый период. Планета, начиная, что характерно, с Африки, замерзает, покрываясь очень красивой и смертельно опасной ледяной коркой.

Именно подобное окоченение культуры предсказывал Фукуяма в своем "Конце истории". Проблема, о которой он говорил с социологическо-политической точки зрения, в современном искусстве изображается самыми разными способами - от мистических экзерсисов Коупленда и Сорокина до нравоучительных откровений Уэльбека и Хега. Однако одно предсказание Фукуямы не сбылось - по крайней мере, не сбылось полностью. Искусство эпохи глобальной стагнации, по его мнению, должно представлять собой "тщательно оберегаемый музей человеческой истории". Музейность и впрямь присутствует - достаточно вспомнить какого-нибудь Переса-Реверте и всех близких ему по духу писателей, во множестве плодящих интеллектуальные детективы о поисках зашифрованных смыслов в средневековых картинах, авантюрных романах и даже шахматных партиях. Однако гораздо более важная тенденция современной культуры - страстное желание заглянуть в будущее. Что бы в нем ни таилось - приход Антихриста или Мессии, гибель человечества или перерождение его в нечто иное. Возможно, это означает, что история еще отнюдь не закончена. Просто, как и сто лет назад, завершается один ее этап и начинается другой.

• Книги
• Русский фарс-гиньоль
• Обманчивый рай