Наступление младенцев

Книги
Если тобой маркируют обложку амбициозного сборника чужих дебютов - видимо, ты уже не человек, а лейбл. С Ириной Денежкиной это случилось
Наступление младенцев

Весной 2002-го комплект беспомощно-дневниковых девичьих историй двадцатилетней екатеринбурженки "Дай мне! (Song for Lovers)" едва не отобрал "Нацбестселлер" у гексогенного энтомолога Александра Проханова. К весне 2003-го она уже сделалась козырным киндер-сюрпризом, нашим экспортным вундерваффе, "литературным 'Тату'", переведенным на все главные языки и проданным во все главные державы. Осенью 2003-го оседлавший волну "Лимбус" выпускает антологию "Денежкина и Ко" - по понятным коммерческим причинам: от самого киндер-сюрприза новой книги поди дождись, ведь сказать-то ему нечего.

Собственно Денежкиной из 527 страниц - пять, формальность чистая; рассказ с саморазоблачительным названием "Дитенок". А помимо - четыре текста, отобранных, как утверждает "Лимбус", Денежкиной лично из нескольких десятков, издательством предоставленных. "Мемуар двадцатилетнего" Ника Лухминского, "Заочная красавица" Ирины Табуновой, "Аня Каренина" Лилии Ким и "Муравейник. Столкновение с вечностью" Анны Сергиевской.

Последний стоит сразу вынести за скобки: претенциозно-заумная молодежная графомания, один-ноль в пользу вечности. Три других интереснее, ибо симптоматичнее.

Все три - наивно-бесстыдное описательство, впадающее то в ученическую цветистую метафорику, то в пышные обобщения; тоже безошибочная мета неофитов, не повстречавшихся с правильным сержантом-редактором. И во всех трех - сквозной манок, универсальная клубничная перчинка: сексуальная раскрепощенность, поданная с отмороженностью, намеренно-нетщательно маскирующей подразумеваемый внутренний надлом. "Оказалось, что снявший меня - полный импотент и для ублажения его требуются навыки специфические... Нет, я не позволил мужику мне в рот кончать, это я теперь делаю... Деньги проскользнули внутрь нее между набухшими и увлажненными половыми губами, как раскаленный кусок железа в сливочное масло". Эти горячей пубертатной ковки фразы, между прочим, из трех разных вещей; попробуйте почувствовать разницу.

Даром что вещи - и впрямь про разное совсем. У Лухминского - практически роуд-стори, автостоп с отступлениями, от лица провинциального маргинала-бисексуала, проходящего сквозь строй городов и постелей - и пытающегося расслышать в этом жестком оглушающем drumming out какую-никакую (пусть страшненькую) мелодию сфер. Лухминский из всех, кстати, наименьший графоман - при нем, по крайней мере, ненарциссическая цепкость взгляда, чуть напоминающая о Лимонове лучших времен. У Табуновой - даже трогательное в своей порнографичности откровение ударницы телефонного секса (наверняка лишь имитация искренности - но убедительная). У Ким - травестийная, не то пародийная, отчетливо галлюциногенная современная версия "Анны Карениной", в которой Анна - дочь безногой инвалидки, Вронский - гомосек, Левин - сутенер и т. д. Что-то подобное с классиками, с обобщенным Толстоевским, пыталось учинить издательство "Захаровъ", но стушевалось: не потянуло полновесной поп-некрофилии. Куда ему до молодых, с задоринкой.

Не в одном лимбусовском сборнике, впроч