Сказание об инородном крокодиле1

Всеволод Бродский

В фильме Натальи Бондарчук Пушкин не швыряется камнями

Сказание об инородном крокодиле Синематография

Отечественный кинематограф, как известно всему человечеству, в последние годы расцветает с невиданной силой. И чем больше он расцветает, тем больше вспоминается начало 90-х. Тогда тоже у нас в некотором роде был кинобум: в год выходило 200–300 фильмов, и практически любой, способный с выражением произнести волшебное слово «Мотор!», мог воплотить на кинопленке разнообразные порождения своей фантазии. Другое дело — тогдашние фильмы редко когда добирались до зрителя, по большей части их не видели даже, так сказать, продюсеры, слишком увлеченные основной своей деятельностью — первичным накоплением капитала.

Нынешний развитый и очень оптимистичный прокат поглощает любое количество отечественных картин, в каждой из них, очевидно, различая потенциального наследника «Ночного дозора». Во всяком случае, пока что поглощает — потому как если дела и дальше будут идти таким же образом, вновь повторится ситуация пятнадцатилетней давности. Слишком уж часто нынешний российский кинематограф представляет собой странное варево из каких-то подсознательных комплексов, давно, казалось бы, забытых, неоформленных, алогических фобий; такое ощущение, что подпочвенные грязевые потоки, бурлящие в недрах каждой национальной души, у нас вырываются наружу именно с помощью киноаппарата. Непосредственно так и происходит в последней новинке российского проката — фильме Натальи Бондарчук «Пушкин. Последняя дуэль».

Настойчиво скаля лошадиные зубы, Пушкин затаскивает жену в дрожки и заваливает ее на сиденье. Она отбивается; Пушкин поит ее шампанским, затем заваливает уже более успешно. Бал в Аничковом; государь-император пляшет с Натальей Николавной, вокруг клубятся камергеры, Пушкин пытается ловко вскарабкаться на колонну. Всеобщее смущенье. Там же, чуть позже, баловник князь Долгорукий приставляет к пушкинской голове рожки; всеобщее веселье. Пушкин кидается камнями; как увидит камни, так сразу и начинает ими кидаться, стоит весь красный… нет, впрочем, все это не вошло в окончательный монтаж.

Рядом с разудалым поэтом, который разве что фрейлин за косички не дергает, торжественно и важно расхаживает государь: непонятно даже, с чего вдруг этому величественному, размером с Медного всадника, благородному усачу современники придумали кличку Палкин. Он воспитывает г-жу Пушкину (чуть-чуть, конечно, ухаживает, но лишь затем, чтоб прочесть прочувствованную речь о благонравии); он воспитывает г-на Пушкина, прогуливаясь с ним по Летнему саду. Пушкин восторженно внимает царственным советам, выражая настойчивое желание служить престолу дворником. После дуэли батюшка-царь, одарив какую-то простонародную бабу государственным поцелуем в лоб, печально соглашается с придворным в том, что Пушкин так себе был, конечно, человечишко, но «я в нем ценил не настоящее, а будущее». Недовоспитал то есть. Не успел отучить лазить по колоннам.

Самое интересное, что создатели фильма явно с государем согласны: нам демонстрируют историю о том, как небездарный, хоть и весьма противный недоросль только-только попал под благодетельное воздействие мудрого хранителя державы, как его пристукнул свиноподобный французик. С другой стороны, отчетливо проговариваемая идея «Последней дуэли» прямо противоположна: именно Пушкин оказывал на царствующий дом благотворное воздействие, этого и убоялись враги Отечества, отчего его и устранили, а затем прицелились в Лермонтова (последний кадр фильма). Цель — лишить Россию лучших ее сынов, чтоб ничего не мешало иностранной интервенции (в финальных титрах, где с чудовищными ошибками имитируется дореволюционная орфография, туманно упоминается Крымская война). Видимо, Пушкин с Лермонтовым, будь они живы, самолично возглавили бы оборону Севастополя, и интервенты в ужасе попрыгали бы с Малахова кургана прямо в море.

Иными словами, зернистых мыслей у авторов фильма чрезвычайно много, они с трудом уживаются друг с другом, порой сшибаясь лбами и производя в умах зрителей некоторую путаницу. Неудивительно, что фильм в результате оказывается автопародией, странным сочетанием Хармса и доморощенной конспирологии, оснащенной неуместными цитатами из «Бриллиантовой руки» (периодически нам демонстрируют перстень на руке загадочного Главного Злодея).

В последнее время на отечественный кинематограф явно напала страсть к биографиям: Есенин, теперь вот Пушкин, скоро последует и Столыпин. Нечто подобное уже было, в 40–50-е, когда чуть ли не каждая вторая картина была посвящена трудному жизненному пути адмирала Нахимова, или адмирала Ушакова, или композитора Глинки, на худой конец. То были совершенно одинаковые фильмы с клонированными персонажами — мудрыми, величественными, торжественными радетелями за счастье Отчизны и всего человечества. Все эти жизнеописания были сконденсированным выражением возобновлявшейся в то время имперской идеи; мессидж их был прост, жесток и очевиден. Нынешние байопики тоже вроде бы пытаются проводить в жизнь великодержавную идею — на новом этапе ее существования. При этом на самом деле они с трудом понимают, о чем поговорить хотят. То ли о попытках инородных крокодилов проглотить различные солнца русской поэзии. То ли о том, какое счастье зависеть от царя и оспаривать налоги. То ли о том, какая в головах у нынешних российских кинематографистов находится безобразная интеллектуальная каша.

Статьи на тему: «Синематография»