Переходное самодержавие49

• Максим Соколов

В составленных В. Ю. Сурковым «Параграфах pro суверенную демократию» (см. «Национализация будущего», «Эксперт» № 43 (537) от 20 ноября 2006 года) автор вынужден возражать тем, кто считает всякое определение сужающим, а в применении к демократии — еще и девальвирующим («или авторитарное поползновение, или софистический подвох»), и находит выход в том, что «демократия не факт, а процесс» и «перенос ударения на отдельные составляющие демократического процесса неизбежен и необходим в каждой новой точке исторического пространства-времени».

Примат суверенитета

Чем тут же порождает новые возражения, поскольку суверенитет трудно считать отдельной составляющей, на которую сегодня переносится ударение, а завтра, может быть, уже и не особо будет переноситься. Соотношение тут несколько другое. Суверенитет есть полнота политических прав и политической воли в довольно-таки неравноправном (зачем отрицать очевидное?) сообществе народов и государств, тогда как демократия есть один из способов осуществления имеющихся прав и реализации воли. Уместнее считать набор прав (он же — статус, честь, достоинство) первичным, а способ реализации — вторичным. Может быть полноправная недемократия (тому довольно примеров в истории и современности), может быть неполноправная демократия, de facto являющаяся лишь субъектом (зачастую превосходнейшим и благоустроеннейшим) местного самоуправления.

Уместнее — поскольку прежде чем задаваться вопросом о том, как осуществляется и передается власть и как лучше это сделать, существенно для начала понять объем правомочий этой власти. А объем определяется полнотой/неполнотой суверенного статуса. Так что не по грамматике, но по смыслу уточняющее определение — это «демократия», а первичное определяемое — это «суверенитет».

Победа самодержавного сознания

Тем более что как раз с определяемым все более или менее понятно и даже более или менее хорошо. Разумеется, термин «суверенная демократия» вкупе с его автором и подвергается, и будет подвергаться самому энергическому поношению, но существенно отметить важные сдвиги если не в делах, то хотя бы в речах самых ожесточенных оппонентов.

Год назад, в разгар газового спора с Украиной, тамошняя оранжевая «Пора» решила послать активистов в Москву, чтобы вместе с нашими молодежными активистами сходного направления устроить акцию протеста против газпромовского произвола. Русские активисты вежливо уклонились, а известный своим непримиримым отношением к путинскому режиму лидер молодежного «Яблока» И. В. Яшин к тому присовокупил, что мы-де и сами за рыночные цены на газ. Для «Поры» это было немалым потрясением, поскольку до тех пор казалось естественным, что из нелюбви к В. В. Путину вытекает любовь к всякому оппоненту России и готовность выполнять его самые фантастические желания. Оказалось, что теперь уже не вытекает.

Мы не знаем, чего тут было больше: искреннего нежелания тут же стелиться перед всяким, кто враг режиму, или честолюбивого расчета, подсказывающего, что такое подстилание — безотносительно к его некоторой высшей правильности — есть вернейший способ политического самоубийства. Достаточно осознания того, что слова и поступки, представляющие собой прямое отрицание интересов России и готовность покорно исполнять любую чужую волю, безнадежно губят в общем мнении.

Снова подчеркнем, что речь идет о вполне оппозиционных кругах. О всяких «Наших» и «Местных» что же и говорить, хунвейбин что мешок: что положишь, то и несет. Но когда новое поколение «Яблока» и СПС считает приличным говорить «Слава России!», рискуя даже нарваться на возражение идеологически более твердой аудитории — «Наше отечество — все человечество», — это симптом существенной сдвижки в системе ценностей. Порой эта сдвижка обретает даже и комические формы, когда организаторы освободительного «Марша несогласных» в своем манифесте впрямую плагиируют коммунистические тексты начала 90-х, обличая «оккупационный режим». Возможно, Г. К. Каспаров с М. М. Касьяновым и сами осознают, что в их устах проклятия оккупантам звучат несколько несообразно, но что же делать, когда «Наше отечество — все человечество» более не электризует.

«Прекрасного нового мира» больше нет

Сдвижка идет давно, и вряд ли роль властей, идеологов, администраторов тут особо велика. Трудно представить, что Каспаров и Касьянов стали бороться с оккупантами под влиянием параграфов В. Ю. Суркова. Скорее тут дух времени, а равно крот истории.

Еще в 1999 г. я опрашивал не для печати более или менее видных участников 1991 г. на предмет того, допускали ли они тогда возможность такого западного наката на Россию. Ответы были примерно сходные, а их суть лучше всего выражена в одной из формулировок: «Я с самого начала понимал, что на Западе нас не сильно ждут, но не думал, что так сильно не ждут». Вероятно, сходное чувство могло сформироваться не только у немногих опрошенных мною. Крайнее чеченолюбие Запада в тягчайшие для России дни террора, гуманитарные бомбардировки Сербии, также к многим думам побуждавшие, периодические накаты в парламентах и прессе, своей массированностью заставляющие вспомнить советские времена, специфические отношения в торговле, — все это постепенно склоняло к суверенно-эгоистическому взгляду на роль России в мире. «Не верь, не бойся, не проси». Вместо прекрасного нового мира, куда Россия если не попала, то исключительно по причине своей глубокой испорченности и нежелания слушать добрых советов, взору стал рисоваться, может быть, и прекрасный, но при этом довольно-таки яростный мир, в котором властвуют жесткие законы конкуренции и который делается все менее устойчив. Выяснилось, что «В борьбе обретешь ты право свое» — лозунг хоть и эсеровский, но верный.

Могло сказаться и еще одно обстоятельство. Вера в прекрасный новый мир и готовность отдаться прекрасному новому миру более свойственна старшим поколениям борцов, чей взгляд на проблемы суверенитета сформирован еще советским периодом, для которого была характерна обреченная вера в то, что это навсегда. А раз навсегда — страшное слово, — то крайне велик соблазн хоть с чертом, хоть с дьяволом (и уж тем более с ангелом) вырваться из этой раздавливающей безысходности и обрести упованья. Но все мы не вечны, и на сцену выходят новые поколения, которым это переживание — «Навсегда!» — вполне чуждо. Ибо что же в нынешнем российском устройстве может производить такое впечатление? Соответственно, и куда меньше соблазн призывать на помощь внешнее управление черта, дьявола, он же ангел — можно и самим управиться.

Что в применении к политике внутренней дает еще одну формулу суверенитета — «Свои кобели грызутся, чужой не приставай». Справедливость требует отметить, что весьма многие (причем довольно крупные) кобели отечественной политики достаточно давно уже поняли, когда можно всласть драться chez soi* и когда более потребна солидарность перед лицом пристающего чужого кобеля. Если последний (и его внутрироссийские последователи) это не всегда понимают, они сами загоняют себя в глубокую маргиналию. Очевидно, не всем дано видеть очевидное. Но — повторимся — сдвиг случился, процесс пошел, и заслуга автора статьи никак не в том, что они со своим учреждением этот процесс запустили, но в том, что, когда процесс набрал критическую массу, автор предложил термин (быть может, не полностью удачный) для называния новой реалии.

Цели хороши, механизмы — не очень

Но если страна за пятнадцать лет окончательно пришла к формуле суверенитета — он же самодержавие, — что предполагает безусловное отвержение какого-либо внешнего арбитража, хоть прямого, хоть косвенного, то с политическим механизмом, призванным осуществлять самодержавие, все куда менее ясно и куда менее успешно. Сам автор «Параграфов» оценивает успехи демократии в самых похвальных выражениях: «Время наблюдений ничтожно, смелые выводы делать рано, но первые шаги российской свободы обнадеживают. Демократия справилась с нищетой, сепаратизмом, общественным унынием, правовой разрухой, остановила распад армии и госаппарата. Потеснила олигархию, перешла в решающее наступление на международный терроризм, укрепила экономику…». Тут сразу наблюдается смешение свободы и демократии, причем, сколь можно понять, первые шаги российской свободы относятся лишь к нынешнему десятилетию — а что же было в 90-е со свободой и с шагами? При этом нет уверенности, что список похвальных деяний — даже если согласиться с мотивом «Так громче, музыка, играй победу!» — является заслугой собственно демократии. Разве что опосредованным образом: президент РФ В. В. Путин, будучи избранником большинства (чего вроде никто не отрицает), т. е. правителем, получившим власть демократическим путем, произвел ряд необходимых России мероприятий. Но таким образом можно объявить победой демократии правление хоть Наполеона I, хоть Наполеона III — «И призван за вождя всеобщим приговором».

Разнообразные определения демократии

При этом совсем нет нужды так подставляться. С формальной точки зрения нынешнее политическое устройство более или менее демократично — к изъятиям из демократических принципов можно отнести лишь отмену губернаторских выборов, однако при общей сомнительности этого решения его все же нельзя назвать фатальным. Но примерно столь же (или даже более) формально-демократическим было политическое устройство 90-х, и тогда непонятно, в чем новизна и в чем преимущество текущего момента. Конечно, можно указать, что в 90-е гг. имела место позитивная дискриминация в пользу либеральных и прозападных сил — та самая политика в области электронных СМИ, возвращения которой так желает освободительная оппозиция, — а теперь ее нет и результаты, получаемые западниками на выборах (опять же если отвлечься от кривоколенности избирательного закона), более или менее соответствуют степени их влиятельности в умах. Если мыслить демократию в плане социологическом, считая демократичным примерное совпадение данных соцопросов и состав учреждений, формируемых посредством выборов, — тогда в самом деле можно говорить о большей демократии. Путинское большинство не является чистой придумкой.

Однако такой пропорциональный взгляд на демократию достаточно узок и не может считаться универсальным. Представление о том, что демократия — это способ мирно менять правительство посредством выборов, тоже распространено, а, судя по той головной боли, которую вызывает у властей «проблема-2008», здесь успехи демократии не столь велики. Есть разница между тем, чтобы приписать демократии некоторые очевидные успехи нынешнего царствования, и тем, чтобы показать, сколь успешно работает сам демократический механизм. Ведь из первого (т. е. успехов) второе еще не обязательно вытекает.

При этом если в становлении самодержавного сознания наблюдается очевидная и положительная динамика, то в части демократии такую динамику усмотреть трудно. И степень авторитетности избираемых лиц (кроме президента), и активность избирателей говорят скорее об отрицательной динамике. В лучшем случае — о застое и апатии.

Самодержавный парадокс

В том есть известный парадокс, поскольку самодержавное сознание, проникающее в политический класс, как раз должно было служить основанием демократии. Уже в силу того, что оно дает почву для согласия хотя бы по некоторым основополагающим принципам («свои кобели грызутся...») в противовес прежней абсолютной раздерганности. Стягивание политических сил к центру и отсечение совсем уже безумных крайностей как раз и является необходимым условием для работы демократического механизма, поскольку демократия — это колебания относительно небольшой амплитуды, если размах колебаний слишком велик, систему разносит. По общей логике нынешнего процесса амплитуда должна уменьшаться, демократия, соответственно, цвесть, на практике того не наблюдается.

Противоречие может объясняться тем, что демократия действительно цветет (вар.: худо-бедно работает) при согласии по системным ценностям и разномыслии по конкретным программам, если же с разномыслием наблюдаются известные трудности, цветения ждать трудно. А тот же закон о партиях и крайне малоудачная избирательная система не слишком способствуют свободному политическому разномыслию — отсюда и отсутствие положительной динамики.

Центральная антиномия

Тут мы подходим к действительно ключевому вопросу политического самосохранения системы, причем всякой системы — не обязательно нашей нынешней, не обязательно путинской. Уже проблема, как быть с демократически избранным правителем, программа которого заключается в упразднении всякой демократии, т. е. в сломе базовых ценностей, не имеет однозначно удовлетворительного решения. Допускать такого кандидата до выборов или нет? Кассировать выборы в случае его победы или нет — самые убежденные демократы тут начинают плыть, ибо «казнить нельзя помиловать». Если суверенитет, он же российское самодержавие, также признается безусловно неотчуждаемым достоянием — «народ не наделял ныне живущие поколения правом прекратить его историю», тогда антиномия «казнить нельзя помиловать» усугубляется. Ибо расширен список тех ценностей, которые ни по каким результатам выборов не могут быть оспорены. Что признает и сам автор: «Поддерживать суверенитет без ущерба для демократии и быть открытыми, не теряя идентичности, — задача для начинающих нетривиальная». У неначинающих список неприкосновенных ценностей до известной степени поддерживается традицией, при отсутствии доброй и длительной политической традиции остается ручное управление, которое удобопревратно. В зависимости от степени явленных ума и такта оно может породить как добрую традицию, так и совершеннейшее черт знает что. Субъективный фактор велик безмерно, и судьба нынешнего переходного самодержавия — куда оно приходит и к чему оно приводит? — темна до чрезвычайности.

Не удалось навязать партии дискуссию

Прояснению темноты могла бы способствовать более живая политическая дискуссия, и не столько среди единомышленников, сколько между сильно разномыслящими оппонентами. Сколь можно понять, автор «Параграфов» и пробовал наводить мосты, объявив, что задача текста — «Привлечение общественного внимания к взаимосвязанным вопросам личной свободы (о демократии) и свободы национальной (о суверенитете). Он открыт для согласия и спора. В нем нет почти ничего обязательного и совсем ничего назидательного». Благожелательные отзывы, исполненные согласия (даже и совсем радостного, в духе «Цели ясны, задачи определены, за работу, товарищи!»), имели место, хотя порой закрадывалось подозрение, что они были бы таковыми даже и безотносительно к содержанию текста. Что до спора с «Параграфами», то с этим было хуже, поскольку спор сводился к презрительному отвержению текста как такового. Очевидно, имелось в виду, что представитель власти по определению не может представить текст, заслуживающий дискуссии. Что даже заставило автора этих строк снять первоначальное замечание по стилистике текста — в том духе, что можно было бы вовсе убрать полемические выпады против освободителей и явить больше благорасположенности к оппонентам. Оно бы и можно, но, похоже, благорасположенность вызвала бы единственную интерпретацию — «Сурков испугался, издал манифест».

Печально, когда приглашение к разговору уходит в песок. Возможно, наша оппозиция и верна идеалам перестройки, но только не тем, когда диалог и плюрализм объявлялись превосходными ценностями. Нынешняя ценность заключилась в возгласе «О чем с ними, гадами, разговаривать?!», что внушает большой оптимизм насчет будущей несуверенной демократии.

*У себя дома (франц.).

• Спустя два года после предоставления первого пакета помощи Греции риск выхода этой балканской страны из зоны евро высок как никогда. Поиск сценариев выхода из кризиса — или распад, или новый виток интеграции — активизируется по мере усугубления проблемы. Хватит ли у европейских политиков воли и времени?
• О культуре
• Смена президента в Сербии никак не отразится на внешней политике государства. Белград продолжит сдавать Косово и делать упор на евроинтеграцию