Пост советский

• Александр Гаррос

Громкий скандалище с Владимиром Меньшовым, в четверг на оглашении кинопризов MTV отказавшимся вручать регалию победившим «Сволочам» (с формулировкой «Я не буду награждать фильм, позорящий мою страну»), окончательно, вероятно, отвлек внимание публики от совсем другого кино про совсем другую детскую драму. Да и без того публика не ломилась: на вечернем сеансе в «Ролане» в тот же день режиссерский фильм актера Андрея Панина (поставленный, впрочем, совместно с Тамарой Владимирцевой) «Внук Гагарина» я вначале смотрел и вовсе один. Потом подошли еще человека четыре, показалось — тесно.

Между тем замечательный (даром что умудрился сыграть харизматичного мерзавца чуть не в каждом отечественном мегабоевике последних лет, от «Бригады» до «Боя с тенью») артист Панин снял примечательное кино.

Не то чтобы хорошее: и сорежиссера Панина, и сценаристку Наталью Назарову можно долго и азартно ловить на сюжетных натяжках, пинать за незнание реалий (один авторитетный скинхед, щеголяющий белыми шнурками — знак личного участия в убийстве! — на танковой мощи «мартенсах», но на самом деле душа-человек и рубаха-парень чего стоит; а хронически нищий художник, за которым бегают, однако, галеристы и олигархи — ничего, да?) и возить фотогеничными лицами по монтажному столу за банальность гуманистического пафоса и стыдноватую штампованность человеколюбивых формулировок («Русский — это не цвет жопы, а состояние души!» — удавись, Балабанов, со своим «Не брат я тебе, гнида черножопая!»; «Если ты однажды отказываешься от человека, ты отказываешься от него навсегда!» — гвозди б делать из этих клише!). Но есть в этой элементарной, малость нелепой, кривовато скроенной истории та безыскусная сила простого человеческого послания, что заставляет временно махнуть рукой на собственный высокий стандарт качества и ближе к титрам свирепо щуриться на экран, отгоняя просящуюся слезу — не то из сочувствия к героям, не то из едкой печали по себе, зрителю.

История во «Внуке» и впрямь незамысловата. Однажды у толстого, одышливого, больного сердцем и хромого 35-летнего митькообразного художника Феди (Геннадий Назаров) умирает мать-алкоголичка. Явившись по последнему ее ПМЖ (не то коммуналка, не то разоренный дом престарелых), Федя узнает, что у него есть сводный брат лет эдак двенадцати, — и отправляется забирать его из приюта. А брат Гена оказывается мало того что курящим, попивающим, понюхивающим клей «Момент», матерящимся трудным подростком, так еще и… негром. Родной язык у негритенка — русский, а свою фамилию Гагарин он объясняет прямым родством с первым космонавтом: «Когда Гагарин ездил по свету, он всех женщин… ну, без мата». И бабушку Гендоса по отцовской линии, значит, «без мата» — и вот вам чернокожий результат (русский анголец Данэ Лукомбо), ворует мобильники, хамит взрослым, крутит колесо, на разрыв рубахи по-рэперски читает Лермонтова. Появлением брата Гены в жизни брата Феди раздражены буквально все знакомцы рохли-художника. Бывшая подруга, преуспевающая галеристка, полагает, что черный нахаленок отвлекает Федю от завершения серии работ для грядущей выставки. Районный олигарх, чей цитадельный особняк и джип-дредноут как-то хитро умещаются в раздолбанных панельных окрестностях, резко недоволен симпатиями своей алсуобразной дочурки к юному расово чуждому люмпену: он искал ей наставника в живописи, а не ухажера. Ближайший приятель художника, пожилой «бритоголовый» (Панин самолично), не любит самозваного внука Гагарина понятно за что… Он-то, впрочем, и перекуется — начав самоотверженно защищать неправильно окрашенного, но душевного на поверку подростка от партайгеноссен и наставлять не менее душевного, но мягкотелого Федю на путь истинный: братьями не торгуют и не разбрасываются, мало ли что негр и хулиган, честное скинхедское!

Слабости конструкции понятны и в пересказе; право, «выписать эфиопа из Африки» можно было б и для сюжета поинтересней, позамысловатей. Однако у «Внука Гагарина» обнаруживается вдруг сильная сторона, и сторона эта — советская, советская стилистически и идеологически.

Стилистически — потому что в прокате «Внук» позиционирован как комедия (формат, формат!), авторы именуют его трагикомедией — но это все не то: первое слово — неправда, второе — ничего ровным счетом не значит. На деле это, конечно, тот непереводимый жанр, который лучше всего давался либерально-демократичному не по-жириновски советскому кинематографу. Печально-улыбчивая бытовая драма — с ее внезапной за душу берущей достоверностью, проступающей в недостоверности сюжетных поворотов, с ее неожиданной щемящей поэзией, чудно и сиротливо стоящей на перекрестках безликих панельных гетто. Рязановская, данелиевская — не по уровню, но по кровному родству. Безусловно, безукоризненно устаревшая — но не замещенная, оказывается, по сю пору ничем более современным и адекватным, все так же царапающая сердце грустным выдохом — «афоня», нежным шепотом — «мимино».

А идеологически — по тем же, право, причинам. Всем, вроде, понятно, что советский интеллигентски-гуманистический кодекс, регламентировавший реакции и поведение негосударственной триадой «совесть-благородство-достоинство», сдулся, морально устарел, не соответствует актуальным реалиям. Но он-то хотя бы был — и есть до сих пор, забитый под лавку, социальную или психологическую, но не убитый, живой в своих носителях. А ничего, равного по толерантности и универсальности, но более адекватного актуальностям, на смену ему не пришло. «Внук Гагарина» тоже ведь тихонько ведет репортаж из этих самых реалий, где — слово поэту — «на западном фронте без перемен: воюют нацмен и абориген, пришелец и местный, чужой и свой, придонный и донный слой… на южном фронте без перемен: войну ведут буржуй и гамен. Там сводят счёты — точней, счета — элита и нищета». Это застенчивый репортаж, даже невольный (в мыслях ведь не было у Панина с компанией снимать социальную драму — просто «человеческую историю!»), но фронтовой именно просачиванием тревожной правды в чуждый жанр. Во «Внуке Гагарина», в отличие не только от гламурно-развлекательных, но и от большинства претенциозно-артхаусных собратьев, смутно, скромно брезжит хроника отечественной войны всех против всех: войны без цели, смысла, конкретного врага и возможности победы, войны-судороги, войны-тика. И подняться над виртуальными линиями фронта к простому человеческому чувству выходит только у двух чудиков и совков — преждевременно пожилого неудачника-художника, искренне верящего в анахронизм «лучшие люди — лохи», и парадоксально пожилого неудачника-скинхеда, грезящего музыкальным прошлым и тающего от подаренной гитары. Ни у молодящейся успешной галеристки, меняющей пятую машину, ни у моложавого олигарха, растящего дочь-вундеркинда, ни у молодых отморозков-бритоголовых, готовых месить любого «черножопого», — не получается. Но сквозь раздраженное недоумение даже и они ощущают некое непонятное моральное превосходство своих нелепых, неуспешных, не умеющих жить оппонентов, так и оставшихся на покинутом действующей человеческой армией «посту советском» — без связи, без боеприпасов, без пайка, но с алогичным чувством внутренней правоты, позволяющим отстаивать свои глупые и немодные душевные движения.

Неправда? Ну да, конечно, неправда. Только если неправда выходит кособокой, но живой, а правда раз за разом пялится на тебя лакированными зенками муляжа, это хотя бы повод притормозить и почесать в затылке.

• Берлинская публика аплодировала радикальной драме Алексея Мизгирева «Конвой»
• Происходит смена парадигмы кинотеатрального бизнеса: от модели «очередь в кинотеатр» рынок переходит к битве за зрителей
• О смерти и любви к жизни