Богозаповеданное сближение111

• Андрей Громов

Собор Парижской Богоматери — один из самых знаменитых католических храмов. Именно храмов. Для нас это еще не вполне привычно, но в Европе любой собор, каким бы древним он ни был, какую бы историческую ценность ни представлял и какое бы количество туристов с фотоаппаратами ни привлекал, — это в первую очередь действующий храм, где проводятся мессы, звучат проповеди и куда воскресным утром, в праздники или просто так, идут прихожане. Причем собор Парижской Богоматери — действительно великий храм. И никакие толпы туристов с фотоаппаратами не могут помешать величественным звукам органа, уходящим вверх, к сводам храма, и оттуда с силой и мощью обрушивающимся вниз, торжественному шествию процессии предстоятеля, идущей будто бы из какой-то другой пространственной реальности, с этим самым «Во имя Отца и Сына и Святого Духа», и наконец, с той пронзительной силой, которую обретает голос обычной женщины, поющей псалом. Застывшая в камне сила веры далеких эпох вырывается наружу, и горе случайно замешкавшемуся туристу: залитое слезами лицо — меньшее, чем он может отделаться.

Историческое событие

Визит Святейшего Патриарха Московского и всея Руси Алексия II в Страсбург на сессию Парламентской ассамблеи Совета Европы и в Париж по приглашению католических епископов Франции был запланирован давно. Все, собственно, и прошло по плану: речь в ПАСЕ, посещение собора Парижской Богоматери, встреча с президентом Франции Николя Саркози и с православными епископами в Париже, молебен в парижском православном храме Трех Святителей при ожидаемо большом скоплении народа и посещение русского кладбища в Сент-Женевьев-де-Буа. Формально никаких сенсаций — ни встречи с папой, о которой много говорили перед визитом, никаких скандалов в ПАСЕ, никаких радикальных заявлений.

Однако само по себе появление предстоятеля Русской православной церкви, выступающего в цитадели прогрессивной общественности перед делегатами ПАСЕ, говорящего там о вере, свободе, достоинстве человека, обретаемом в Боге, о трагическом разрыве прав человека и нравственности, — это все же сенсация. Что же до кадров из собора Парижской Богоматери, где патриарх в окружении католических епископов (архиепископа парижского Андре Вэн-Труа и священнослужителей возглавляемой им епархии) поклоняется Терновому венцу и проводит православный молебен — это даже не сенсация, это полномасштабное историческое событие.

Французская пресса писала, что «такого не было тысячу лет», то есть попросту никогда.

Никогда глава Русской православной церкви не посещал католическую столицу с официальным визитом по приглашению католических епископов, никогда не совершал молебен в кафедральном католическом храме. Но дело даже не только в этом. Святейший Патриарх Московский и всея Руси в полном облачении стоит на амвоне одного из самых значимых и величественных храмов католического мира. На уровне ощущений, в том числе визуальных, бытовой церковной практики сделан огромный шаг к сближению двух ключевых христианских церквей. Стена, разделявшая наши церкви, если не разрушена, то больше не является собственно стеной, она перестала быть непроницаемой.

История противостояния

История отношений русского православия и католицизма лучше всего описывается как история противостояния. Не всегда острого, но всегда напряженного. По-настоящему острой, пожалуй, была ситуация на западных окраинах России в годы польского влияния. Насаждение католицизма, особенно в варианте униатства — сохранения большей части восточноправославного обряда при признании главенства Папы Римского, поставило под угрозу существование православия на Украине. Однако в итоге униатство не получило большого распространения, тем более что Российская империя, включившая Украину в свой состав, особых шансов ему не оставила. Были времена более мягкие и более строгие, но в основе политики империи оставалась твердая поддержка православия как основы религии русского народа. В Российской империи свободно действовали католические храмы, но только для тех, кто был католиком по рождению. Переход из православия в католицизм или другую веру считался преступлением. При этом католики не скрывали, что при первой удобной возможности снова развернут свою миссионерскую деятельность, или, как это называлось в России, прозелитизм (захват канонических территорий). Все это лишь усиливало напряжение и недоверие между церквями.

Параллельно все большее значение приобретали догматические расхождения между церквями и множились расхождения обрядовые. Развитие церквей шло совершенно в разных условиях и в разных направлениях. Русское православие — замкнутое в границах русского мира и находящееся под влиянием и опекой государства — все больше воспринимало себя как последний оплот истинного христианства. А потому основой его стала богословская чистота и догматическая неизменность. Католичество варилось в бурном котле социальной, политической и религиозной жизни Европы, постоянно отстаивая свое место в драматичном противостоянии с другими христианскими религиями, властью и общественными движениями. Католичество одновременно и выстраивало социальный мир вокруг себя, и подстраивалось под него.

В ХХ веке по православию был нанесен тяжелейший удар со стороны его главного покровителя — государства. Большевистская революция провозгласила ключевым своим догматом безбожие и начала атаку на церковь. Причем если для православия в итоге осталась хоть какая-то ниша, то католичеству в СССР места не было. Католики воспринимались буквально как враги — агенты враждебных сил Запада. Большую часть ХХ века никаких отношений между православием и католичеством в России попросту не было. И это, с одной стороны, создало почву для появления влиятельных филокатолических групп среди православного клира, а с другой — усилило замкнутость и обрядовый догматизм большинства священнослужителей.

Русская православная церковь за рубежом в условиях существования в католической и протестантской среде естественным образом выстраивалась как сектантская: жестко догматическая, радикально антикатолическая и антипротестантская. Так что тут напряжение в отношениях с католицизмом только росло.

Католицизм же, напротив, в середине ХХ века резко изменил свое отношение к другим христианским конфессиям, едва ли не в первую очередь — к православию. Одной из основ идеологии католицизма, принятой на революционном Втором Ватиканском соборе, стал экуменизм — движение к сближению христианских церквей. Православная церковь была объявлена сестринской, приняты постановления, допускающие возможность православного обряда, единства крещения, служения католических месс в православных храмах.

Православная церковь готова к сближению с католическим миром везде, где это сближение не связано с принципиальными вопросами вероучения

Однако этот шаг навстречу был воспринят очень настороженно. Во-первых, все это производило впечатление сдачи позиций, радикального обмирщения церкви и перехода под власть «князя мира сего» — вседозволенности, морального релятивизма, человеко-центризма современного мира. Во-вторых, этот шаг был воспринят и как новый вид прозелитизма — и, надо сказать, не без оснований. Под видом сближения — захват «сестринских церквей».

И эта опасность с очевидностью проявилась после падения Советского Союза. В 1990-е руководство Католической церкви объявило постмарксистскую Россию духовной пустыней и своей миссионерской территорией — будто нет и не было никакой Русской православной церкви. Далее последовали весьма драматические события на Украине, где вопреки всем договоренностям православные храмы насильственно захватывались греко-католиками. Все это заставило Русскую православную церковь перейти в режим жесткого противостояния католикам. Все филокатолические и экуменические тенденции либо были заморожены, либо превратились в церковную маргиналию. При этом попытки со стороны руководства Католической церкви наладить контакт с русским православием встречали твердый отпор, еще более усилившийся, когда восстановилась «симфония церкви и государства» — Православная церковь снова обрела твердую опору в лице власти.

Однако в последние два года ситуация радикально изменилась. Православная церковь начала открываться миру, сначала совершив историческое соединение с Русской православной церковью за рубежом. И параллельно начав сближение с католиками. После череды скандалов по поводу установления в России самостоятельных католических епископств риторика Православной церкви вдруг радикально изменилась. Сначала осторожно, с оговорками (о недоказанной подлинности), все же был принят дар папского престола — икона Казанской Божией Матери. Потом в Риме, в непосредственной близости от Ватикана, на территории российского посольства открылся православный храм, а в рамках мероприятий по его открытию произошло и вовсе сенсационное событие: встреча папы Бенедикта XVI с главой отдела внешних сношений РПЦ митрополитом Кириллом. И вот теперь новый этап сближения: визит патриарха в сердце католической Франции, показанный по всем каналам российского телевидения.

Единый фронт против князя мира сего

В чем причина этого прорыва, этого радикального изменения основной линии в отношении православия к католицизму (Католическая церковь давно и настойчиво добивалась сближения с русским православием, имея на то свои практические и мистические причины — см. «Мистический проект Католической церкви»)?

Сегодня многие говорят о ключевом значении смены папы на римском престоле. Да, Иоанн Павел II действительно воспринимался русской церковью с большой настороженностью. Во-первых, как поляк (польские католики традиционно считались главными врагами русского православия), новый папа — немец, и тут работают уже другие стереотипы: уважение к немецкой тщательности и твердости («Ридигер с Ратцингером всегда договорятся», ну и, конечно, какую-то роль здесь играет германофилия Путина). Во-вторых, как церковный либерал. По сути, Бенедикт XVI продолжает политику последних лет своего предшественника, который в первые годы понтификата обозначил меру возможных уступок миру сему, а в последние годы твердо стоял на том, что сдавать католицизм не намерен. Однако восприятие тут важнее реальности, новый папа — консерватор, в противовес старому — либералу.

Свою роль, безусловно, сыграло и общее укрепление православия — его слабость в первые годы после развала СССР, заставлявшая бояться любого соперничества на своей территории, преодолена, и католицизм уже не представляет столь очевидной угрозы.

Есть в сближении с католицизмом и общегосударственные резоны. Россия ведет сегодня свою активную мировую игру, и в этой и без того очень сложной игре православие в качестве замкнутой и ощетинившейся на весь мир религии будет только мешать, и наоборот: открывшееся миру русское православие — самостоятельное, сильное, находящееся в контакте с ключевой силой христианского Запада — может оказать значимую помощь.

Впрочем, все эти резоны объясняют общее направление движения лишь отчасти. Есть и внутрицерковные задачи, которые заставляют открываться миру и искать союзника в лице Католической церкви. По мере укрепления Православной церкви в России и освоения ею новой социальной и государственной реальности выяснялось, что церковная замкнутость и сосредоточенность исключительно на сохранности канонических территорий — тупиковый путь. Мир изменился, изменились и прихожане. Они живут современной полноценной жизнью, ездят по миру, работают и зарабатывают, смотрят телевизор и ходят в кинотеатры. Отгородиться от мира церковь уже не может — ни в смысле пространства за границами канонических территорий, ни в смысле пространства социальной жизни людей. А потому церковная повестка дня формируется уже не борьбой за канонические территории с папистами, а борьбой за сохранение моральных и идейных основ христианства, буквально за души людей.

Мир изменился, и многое в этом мире не может не вызывать тревоги. Агрессивная экспансия секуляризма. Секуляризм не разделяет церквей и безразличен к догматам, он бьет по всем церквям сразу и по каждой в отдельности. И в этом смысле сближение с католиками — попытка создать единый фронт против «прогрессивного безбожия». Католицизм в последние годы жестко и даже яростно противостоит давлению прогрессивной общественности, чем вызывает симпатии и в православной среде. Какие бы различия и традиционные конфликты ни разделяли две эти церкви, католичество и православие остаются двумя оплотами соборного христианства. Полноценными апостольскими церквями.

Необходимость сохранения основ религиозной морали тоже толкает церкви друг к другу и заставляет православие занимать более активную социальную позицию (не формально, а по сути сближаясь с католицизмом). Речь патриарха в ПАСЕ была выдержана максимально уважительно по отношению к принципам светского общества и ценностям свободы, но одновременно никаких поблажек прогрессивному секуляризму не содержала. Ответ Алексия II на шаблонно провокационный вопрос об однополых браках был внятен, жёсток, но при этом в нем не было ничего мракобесного: «Гомосексуализм — это отклонение от нормы. Но, скажем, клептомания — тоже отклонение от нормы, а ведь терпимость к ней никто не пропагандирует. Почему же гомосексуализм так широко рекламируется?» Кстати, показательно, что все попытки обвинить предстоятеля РПЦ в том, что сравнение гомосексуалистов с клептоманами оскорбительно и противоречит нормам современного общества — «патриарх призывает сажать гомосексуалистов, как клептоманов», — натолкнулось на яростные протесты правозащитников и юристов, вставших на защиту клептоманов, которые, во-первых, воруют только по мелочам, а во-вторых, не должны быть подсудными за свою болезнь.

Ну и наконец, свою роль играет укрепление ислама, а точнее, его экспансия по всему миру, особенно в форме радикальных течений. Об этом в церковных кругах почти не говорится открыто, но и католики, и православные не могут безучастно наблюдать за этим процессом. И тут Русская православная церковь, имеющая богатый опыт мирного и плодотворного сосуществования с традиционным исламом, может быть очень полезна католикам.

Пока не будет согласия в исповедании веры

Впрочем, тут важно не путаться в формулировках. Прорыв действительно произошел, но именно в вопросе сближения, а не объединения. Весь визит патриарха был выстроен максимально аккуратно. Алексий II и в Страсбурге, и в Париже действительно был беспрецедентно открыт и принципиально лоялен католицизму, однако нигде ни на шаг не отступил от канонов и догматов православия, не сделал никаких уступок, которые могли бы трактоваться как сдача церковной позиции. «В стремлении к богозаповеданному единству мы должны избегать компромиссов, затрагивающих существо вероучения», — заявил Алексий II накануне визита. И четко следовал этой линии.

У нас многие СМИ почему-то написали о совместном православно-католическом богослужении в соборе Парижской Богоматери. Никакой совместной службы не было, как не было, собственно, никакой православной службы. По православным канонам служба в католическом (не освященном православным обрядом) храме невозможна. Был только краткий православный молебен, который разрешен православным каноном в случае, если в храме находятся мощи или святыня, почитаемые Православной церковью. В случае с собором Парижской Богоматери это одна из главных христианских святынь — Терновый венец Господа Иисуса Христа.

Церковное единство, как разъяснил сам патриарх, «выражается в полном согласии исповедания веры», и только это, по учению Православной церкви, может быть основанием для совместного совершения евхаристии. Православная церковь готова к диалогу, к общению с католическим миром, готова вместе с ним решать общие задачи борьбы с секуляризацией общества, сектантством, моральным релятивизмом — но лишь в тех случаях, когда это сближение не связано с принципиальными вопросами вероучения. Но там, где оказываются затронуты эти вопросы, никаких уступок и компромиссов, тем более поспешных, быть не может. Эту позицию патриарх выдержал в ходе визита с максимальной четкостью и достоинством. И именно эта позиция сегодня является основой дальнейших взаимоотношений Католической и Православной церквей.

Обсуждение сближений позиций по основным догматическим расхождениям началось, но пока оно идет очень осторожно. Организована смешанная православно-католическая богословская комиссия, второе заседание которой проходит в итальянском городе Равена. Обсуждается догмат «о первенстве во Вселенской Церкви», ставший в свое время главной причиной раскола. Римско-католический догмат предполагает главенство Римского епископа (папы), а православный исходит из того, что во Вселенской Церкви нет единого предстоятеля, признавая первенство авторитета, Римского епископа, но не его церковной власти (да и то авторитетом этим он обладал до раскола 1054 года).

Впрочем, еще до начала обсуждения по существу делегация РПЦ покинула заседание. Но не из-за разногласий с католиками, а из-за столкновения с патриархом Константинопольским, включившим в состав делегации представителей Эстонской апостольской церкви, созданной в 1996 году Константинопольским патриархатом на канонической территории РПЦ.

И эта история показывает, сколь непросто будет распутать клубок даже не догматических, а хотя бы политических противоречий, чтобы сближение церквей стало свершившимся фактом.

• Культурные процессы в Сибири не отличаются толерантностью ни со стороны творческого класса, ни со стороны чиновников и Церкви. Это может привести к необратимым изменениям в обществе
• Про гром среди ясного неба
• Во что и как верят язычники, живущие на берегах главной русской реки