Солженницер VS Солж1

• Кибиров Тимур
• Тимур Кибиров

В ноябре исполнилось сорок пять лет со дня публикации «Одного дня Ивана Денисовича», текста, с которого, на мой взгляд, начался новейший, постсоветский период истории русской культуры. В связи с этим уместно напомнить, что издательство «Время» продолжает выпускать тридцатитомное собрание сочинений А. И. Солженицына, которое, по словам самого автора, «впервые включит все написанное… во взрослой жизни, после юности». Вышло в свет уже пять томов — малая проза и несколько «узлов» эпопеи «Красное колесо». Издание этих книг — факт, без всякого сомнения, значимый и отрадный, но не менее несомненно и не менее значимо абсолютное равнодушие читающей и пишущей публики к этому факту.

Легко и соблазнительно объяснить это печальное обстоятельство одичанием широких читательских масс, цинизмом масс узкоэлитарных и оголтелостью масс-медиа. Но, боюсь, эти готовые и во многом, безусловно, верные ответы не соответствуют глубине проблемы. Почему же все-таки Александр Исаевич не стал настоящим властителем наших дум?

Прежде чем самому попытаться ответить на этот, как мне кажется, актуальный вопрос, я хотел бы по примеру многих современных эссеистов рассказать байку из собственного прошлого. В далеком уже 1989 году небольшая группа российских литераторов, принадлежавшая к так называемому андеграунду, в рамках горбачевской «гласности и плюрализма мнений» была выпущена на зарубежные гастроли. Немногочисленные эмигранты, слависты и советологи, собиравшиеся на поэтические чтения, интересовались, конечно же, не столько нашими стихами, сколько «дальнейшими видами России». Отвечая на эти тревожные вопросы, один из нас недолго думая заявил, что единственное, что омрачает лучезарные виды, — угроза возвращения и воцарения «аятоллы Солженицына». Таможенники в Шереметьево, очевидно, разделяли эти опасения, поскольку изъяли у одного из членов нашей делегации плохо спрятанные томики «Архипелага ГУЛАГ». То есть и дышащая на ладан советская власть не собиралась прощать «литературного власовца», и свободолюбивая интеллигенция не забыла, кто именно обозвал ее «образованщиной» и выдвигал мракобесное и человеконенавистническое требование «жить не по лжи». А жить-то хотелось не то чтобы по лжи или не по лжи, а так, «как живут во всем цивилизованном мире». Представление же об этой вожделенной жизни у большинства просвещенных советских граждан соответствовало словам популярной песенки:

Не ходите, дети, в школу,

Пейте, дети, кока-колу,

Заводите радиолу

И танцуйте рок-н-ролл.

Все давние обиды усугублялись тем, что и для партийно-правительственных патриотов, и для безродных либералов из советских НИИ и прогрессивных изданий ЦК ВЛКСМ Солженицын был не просто идеологический противник — он был «изменщик коварный». «Мы его, понимаешь, на Ленинскую премию выдвинули, а этот Солженицер, вражина, “Архипелаг” написал!» — справедливо негодовали одни; «Мы-то верили, что Солж настоящий демократ, а он, представьте, нисколько не верит в чудодейственные свойства кока-колы и даже священную Февральскую революцию с грязью смешал!» — не менее резонно сокрушались другие.

Понятно, что говорю я сейчас совсем не о тех, кто, подобно академику Сахарову, не принимал политических взглядов Солженицына или, как отец Александр Шмеман, усматривал роковое противоречие между писательским талантом автора «Красного колеса» и его «старообрядческой» идеологией. Речь о тех, кто объявил, не читая, «Красное колесо» «нечитабельным», кто, услышав однажды действительно едко-остроумную шутку «Повесть о том, как поссорился Александр Исаевич с Иваном Денисовичем», счел излишним знакомиться с самой повестью об «одном дне одного зэка»,

Да я и сам ведь хохотал над эпиграммой Михаила Генделева:

Вы жили б не по лжи?» — спросили раз ханжу.

— «Мог б! — отвечал ханжа. — Я ненавижу лжу!

Я и сейчас считаю это двустишие чрезвычайно точным и забавным, но ведь от всех этих язвительностей Солженицын не перестает быть великим писателем, а «Архипелаг ГУЛАГ» великой книгой.

Самое же на первый взгляд удивительное, что нынешние державники, периодически используя те или иные тексты Александра Исаевича, не спешат включить этого «православного националиста» в иконостас безусловных героев суверенной демократии рядом с изобретателем Калашниковым, кинорежиссером Михалковым и певцами Розенбаумом и Газмановым. Патриот-то Солженицын, конечно, патриот, но какой-то все-таки не совсем наш. Разве так настоящие патриоты пишут: «Какое это мучительное чувство: испытывать позор за свою Родину. В чьих Она равнодушных или скользких руках, безмысло или корыстно правящих Ее жизнь. В каких заносчивых, или коварных, или стертых лицах видится Она миру»? Какой такой позор? Нет уж, «наш» патриотизм будет покруче да позвонче: «Офицеры, россияне! Пусть свобода воссияет!» — и все вместе: «Москва! Звонят колокола!»

Закончить можно было бы поговоркой, избранной самим Солженицыным: «Угодило зернышко промеж двух жерновов», — но писательский и человеческий масштаб писателя никак не соответствует этой метафоре, на язык просится скорее уж ленинское сравнение с глыбой. Равно как и мелкотравчатость тех «двух станов», «случайным гостем» коих бывал Александр Исаевич, не позволяет уподобить их жерновам. Тем более что ныне меж ними уже и зазора-то никакого не разглядишь — в могучей симфонии современной культуры гармонически слились вера в то, что «нас вырастил Сталин на верность народу» с безудержным желанием заводить радиолу и пить кока-колу. Так что Солженицын оказывается не промеж, а сбоку, как, впрочем, и свойственно великому русскому писателю — независимо даже от его собственной воли.

• Книга Жана де Жуанвиля, памятник истории Франции, не стареет — читать ее сейчас так же интересно, как и в Средние века. И даже еще интереснее
• Жизнь без сюрпризов
• Гонка на выживание