От побед до самоподрыва60

• Георгий Дерлугьян

Место Советского Союза в российской истории невозможно определить без учета того грандиозного рывка, который сделал Запад за последние лет пятьсот. Ведь СССР — это во многом российский ответ на этот рывок.

Представим, как выглядела мировая геополитическая карта где-то около 1500 года. Европа представляла собой не более чем региональное скопление небольших и хаотичных государств, лишь недавно начавших оформляться из феодальной раздробленности средневековья. Московское царство кристаллизуется на слабо обжитом крайнем северо-востоке европейской подсистемы. Подобно испанцам, своим собратьям с юго-западного пограничья Европы, русские давно ведут свою реконкисту, постепенно пресекая набеги кочевой конницы. Испанцы только что вырвались на просторы Атлантики, но пока еще не завоевали громадную империю в Новом Свете. Русским еще только предстоит прорыв в Сибирь и отвоевание плодороднейших черноземов на юге. Но главный и самоочевидный факт: вся эта активность происходит в тени куда более многолюдных, сказочно богатых и могучих империй Азии — Китая, Ирана, Индии, османской Турции.

Теперь перенесемся в 1900 год. Власть и богатство мира сосредоточены в нескольких европейских державах, которые обладают обширными колониями. Империи Азии пали. Переделена и колониальная империя Испании, былого первопроходца Запада. Россия пока держится и даже предпринимает впечатляющий инвестиционный рывок в 1890-х годах при Витте и еще раз после 1907 года при Столыпине. Но эти рывки усугубляют зависимость от западных кредиторов и все равно не поспевают за ростом крестьянского населения, которому отчаянно не хватает ни земли, ни рыночных возможностей, ни современной образованности. Россия в 1900-х годах опасно балансирует на грани между имперской Европой и колониальной Азией.

Классики социального анализа — Маркс, Вебер, Дюркгейм, которые были современниками экспансии Запада, в сумме дали ответ на вопрос о причинах столь беспрецедентного европейского господства над миром. Во-первых, это был капитализм с его бесконечным стремлением к новым рынкам и техническим инновациям — включая индустриальное производство оружия. Во-вторых, это рациональная бюрократия, способная выстроить государственную власть невиданной ранее глубины проникновения в общество, способная планировать экономическую деятельность на уровне громадных корпораций, отраслей и целых стран. В-третьих, это Дюркгеймова «органическая солидарность» — чувство принадлежности к великой Нации и равноправной Республике, которое в современной Европе заместило традиционное крестьянское послушание авторитетам церкви и монархии.

Царская Россия отставала по всем этим параметрам — существовали лишь очаговая индустриализация, поверхностная бюрократизация и хронический раздрай в идейно-эмоциональной сфере, где крестьянство грозило помещикам пугачевщиной, интеллигенция противостояла власти, а подчиненные национальности мечтали о независимости. Большевики победили потому, что добились прорыва на всех трех направлениях.

Ленин

Большие социальные системы инерционны и в нормальные времена оставляют мало места для роли личности. Иное дело в периоды потрясений, когда рушатся стабилизаторы и ограничители. Ленин дает на редкость сильный пример.

Энергичный провинциальный самоучка, он мог бы стать неплохим аграрным экономистом или адвокатом. Но узость рынка профессиональных услуг, нехватка университетов и общая бедность специалистов — доходы врачей, агрономов и даже военных в царской России были много ниже доходов представителей аналогичных профессий в Европе — толкали большинство образованной молодежи на поиск самореализации в идейном радикализме. Так возникает интеллигенция — во Франции в XVIII веке, в России в XIX веке и далее по всему «третьему миру» в ХХ веке.

Интеллигенты всегда отчаянно спорили, писали романы, ходили в народ, иногда кидали бомбы. Особенность Ленина в том, что он первым успешно применил немецкую организационную дисциплину к созданию подпольной партии. Партия была невелика и имела мало шансов на приход к власти, если бы в 1914 году европейские державы не устроили группового самоубийства. Непобедимая, комфортабельная, технически самая передовая, словно «Титаник», Европа вдруг канула в пучину.

Не столь удивительно, что в момент государственного краха большевики взяли власть. Подлинно удивительно, что они ее удержали. Ни парижские коммунары в 1871 году, ни даже самая организованная германская и австро-венгерская социал-демократия в 1918 году не удержали власть, доставшуюся им в момент военного поражения. Всегда находился реакционный генерал, который устраивал поход на охваченную революцией столицу. В России таких генералов оказалось даже несколько — результат известен. Но в чем причина их поражения?

Уберите Ленина, и почти наверняка большевики бы развалились. На замену Ленину не годились ни пламенные трибуны Троцкий с Бухариным, ни трусоватые Каменев с Зиновьевым, ни догматично-серые Сталин с Молотовым. Россия при Деникине или Колчаке вполне бы вписалась в авторитарную палитру межвоенной Европы где-то между Польшей Пилсудского и франкистской Испанией. Либеральный режим в государстве с такими классовыми и национальными противоречиями был маловероятен. Скорее произошел бы дальнейший дрейф вправо — к фашизму.

Чем бы тогда обернулась германская попытка реванша во Второй мировой войне? Похоже, одна из великих ироний ХХ века в том, что либеральный капитализм выжил благодаря советской военной индустриализации.

Идейно Ленин был последователем Маркса. На практике, однако, пришлось следовать другим немцам — канцлеру Бисмарку, генералу Людендорфу, пророку планового капитализма Вальтеру Ратенау и самому «германофильскому» из капитанов американского бизнеса — Генри Форду. Уже в ходе Гражданской войны Ленин заложил основы организационной архитектуры СССР: номенклатурный аппарат, военно-плановое хозяйство, национальные республики.

Эти институты обеспечивали выживание СССР в течение трех поколений. Они же СССР и похоронили. Но это был диалектический процесс. То, что спасало в одну эпоху, оказалось губительным в другую.

Номенклатура, то есть список ключевых должностей, вырастает из института политкомиссаров. Эта практика восходит к якобинской революционной диктатуре во Франции и протестантским боевым проповедникам в армии английского парламента времен Кромвеля. Но большевики пошли дальше, сплавив воедино мессианскую идею с методами военной диктатуры и сделав это повседневной практикой госуправления. В результате, по остроумному выражению американского политолога Стивена Хэнсона, возникает тип власти, не предусмотренный самим Максом Вебером, — харизматическая бюрократия.

Программа продразверстки была заимствована бюрократией Российской империи у немцев еще в 1916 году, когда военная инфляция подорвала хлебный рынок и городам стал грозить голод. Временное правительство не решилось применить эту наработку. Она досталась большевикам, которые ввели красноармейские пайки для управленцев, бойцов и рабочих, производивших боеприпасы, и беспощадно оставили голодать все прочее население как «классово чуждое». Принцип бескомпромиссной концентрации ресурсов для достижения стратегических целей станет стержнем советского планового хозяйства, источником его великих модернизационных достижений, равно как и великих лишений для населения.

Наконец, откуда берутся национальные республики? Вовсе не из марксизма, который вразумительной теории национализма не выдвинул. Это была ленинская импровизация.

Осенью 1918 года Добровольческая армия Деникина громила красных на Кубани и Тереке. Их остатки укрылись в горах Кавказа, где Киров и Орджоникидзе вступили в незаурядный диспут с исламскими авторитетами чеченцев и ингушей. В результате сравнения учений Маркса и Мухаммеда появилась удивительная фетва, признавшая дело большевиков равным джихаду за справедливость. Когда Деникину оставалась всего сотня верст до Москвы, в тыл ему ударили «красно-зеленые» партизаны Кавказа, а также украинские повстанцы Нестора Махно. Точно так же переход башкирских отрядов к большевикам подорвал наступление атамана Дутова, латышские стрелки остановили Колчака, армянские дашнаки-маузеристы обороняли Бакинскую коммуну от турок и азербайджанских мусаватистов, абхазские «киаразовцы» помогли справиться с грузинскими меньшевиками.

В итоге возникала «империя нацкадров», как описывает СССР историк Терри Мартин. Партноменклатура де-факто централизовала государство, в то время как национальные республики де-юре делали его федеративным. Это был не пиар, а негласный компромисс центра и периферии. СССР щедро создавал возможности для самореализации национальных элит, тем самым сдерживая сепаратизм. Тот же механизм целых сорок лет удерживал от распада даже куда более противоречивую Югославию.

И наконец, образование. Это не изобретение Ленина. Народное образование было исконной страстью интеллигенции всех национальностей. Большевистская диктатура, поставив образование на самую массовую основу, перетянула на свою сторону множество рядовых меньшевиков, эсеров и просто земских интеллигентов. Грамотность обеспечивала сильную пропаганду («Рабы не мы!») и одновременно производство кадров для невиданного модернизационного рывка.

Гражданская война имела не две, а минимум двадцать воюющих сторон, и победа в ней зависела от способности создавать союзы. Коммунистическая идея того времени воздействовала как на чеченцев, так и на десанты европейских держав Антанты. Сегодня во все это трудно поверить — настолько отличаются наши времена. Но очевидно, что у большевиков была великая «военная тайна» (вспомним первого Гайдара, писателя). Это именно харизматическая бюрократия, соединившая силу государства с идей прогресса и преодоления старого мира.

Последний пример — для контраста. В 1915 году мексиканские повстанцы Панчо Вилья и Эмилиано Сапата после колоссальной крестьянской герильи, стоившей около миллиона жизней, триумфально заняли столицу. Растерянно побродив неделю по Мехико, эти «два Чапаева в сомбреро» так и не решились занять ни одного министерства. Не было у них комиссара Фурманова с ленинским Интернационалом. Со словами «Эх, компадре, это ранчо для нас великовато» Панчо Вилья ушел из столицы. Ни Тито, ни Мао, ни Фидель таких сомнений уже не испытывали — потому что в 1917 году был Ленин.

Хрущев

Пропустим Сталина. Надоело спорить об этом сером пятне. Демонизм самолюбивого, но довольно посредственного выходца из грузинского люмпен-пролетариата целиком проистекает из исторической случайности его контроля над ленинским аппаратом диктатуры ускоренного развития.

Конечно, появление посредственности на вершине власти не было полной случайностью. Сталина вознес тренд к понижению интеллектуального уровня руководства по мере массового выдвижения парткадров из низов. Если ленинский Совнарком был ли едва не самым интеллектуальным правительством в истории, то к концу 40-х годов две трети ЦК не имело даже среднего образования, тем более опыта заграничной жизни.

Конечно, адекватность Сталина новой партийной массе вовсе не означает неизбежности. Еще адекватнее был бы, например, Киров — сибиряк с ухватками русского мастерового, знанием Кавказа и незаурядным политическим чутьем. Сталин страшно комплексовал из-за своей внешности, акцента, нехватки образования, политических промахов, откуда его болезненная настороженность и мстительность. Но психопатология никогда бы не сыграла такой страшной роли, если бы ее проявлений не тиражировала государственная машина, созданная в Гражданской войне. Судить Сталина можно по многим критериям, однако самым суровым в данном случае был бы циничный принцип Талейрана: «Это не преступление, а хуже — ошибка». Промахи Сталин научился прикрывать культовой атрибутикой и репрессиями.

Индустриализация 30-х годов в любом случае сопровождалась бы массовым принуждением и ограблением населения во имя государственных интересов. Но сравните поведение Сталина с далеко не самым гуманным Мао. В Китае оппозиционеров все-таки высылали на перевоспитание, а не расстреливали. Дэн Сяопин пережил две опалы, прежде чем развернуть страну к «китайскому нэпу» и глобализации. Как бы выглядела политическая борьба в СССР 50-х, если бы Сталина пережил, скажем, относительно молодой Бухарин?

Мы победили в мировой войне не столько благодаря, сколько вопреки Сталину. СССР был запрограммирован на победу не просто своей мощной идеологией и готовностью к беспощадной борьбе. Одними жертвами, морозами и комиссарскими призывами нельзя было остановить высокотехнологичный вермахт. Танки Т-34 не только не уступали в бою монструозным «Тиграм» Порше. СССР поставил производство военной техники на такой поток, что у гитлеровского рейха не осталось шансов справиться с массой советского металла и теперь уже грамотных бойцов из вчерашних крестьян. Здесь кроется главное достижение СССР. За одно поколение многонациональная и прежде аграрная страна вырвалась на передовой уровень в массовом машинном производстве и массовом образовании.

Иллюстрация: Aisa/Russian Look

Теория тоталитаризма в формулировке Фридриха и Бжезинского дает крайне превратное объяснение индустриального социализма ХХ века. Эта теория, воспринятая у нас с крушением СССР как осуждение прошлого, служила политическим целям холодной войны, оправдывая разворот Америки от союзничества к конфронтации с СССР. Парадокс, но тоталитарным СССР был заклеймен в 1956 году, когда Хрущев начал десталинизацию. Именно в этот момент СССР вступает в самый оптимистический отрезок своей траектории и превращается в привлекательную модель для третьего мира, что и испугало США.

Тоталитарная теория не учитывает, насколько изменился социальный состав СССР в течение своей истории, — именно поэтому эту пропагандистскую концепцию давно отвергло большинство западных историков. Ненаучно строить теорию по инструментальным признакам вроде тайной полиции, пропаганды и лагерей. Подобные методы в той или иной степени использовали все современные бюрократические государства, а войны и революции ХХ века создавали поводы. Концлагерь — британское изобретение времен англо-бурской войны. США в 1941 году в ответ на панику после японского налета на Перл-Харбор за неделю поместили в лагеря почти полмиллиона собственных граждан с японскими фамилиями (кстати, и родителей Фрэнсиса Фукуямы). Комиксы о Супермене, громящем коварных «джапов» (япошек), создавались по заказу департамента военной пропаганды. А чего стоила французская контртеррористическая операция в Алжире 1956–1962 годов?

Тоталитаризм как диагноз Советскому Союзу не согласуется, наконец, с фактом, что СССР дважды, при Хрущеве и Горбачеве, начинал демократизацию. Изначально хрущевская десталинизация служила стабилизации самой номенклатуры. Невозможное ведь напряжение, когда сегодня ты нарком, а завтра — лагерная пыль. Кроме того, разоблачение культа личности и повышение требований к образованности кадров быстро освобождало должности и обеспечивало быстрые карьеры.

Но хрущевская номенклатура не могла ограничиться собственными интересами. Теперь приходилось управлять обществом, где основную массу составляли уже не фаталистичные крестьяне, а образованные специалисты и рабочие, которые с энтузиазмом осваивали и, по классической концепции Норберта Элиаса, оцивилизовывали новую городскую среду.

Переход из бараков, крестьянских изб и коммуналок в хрущевские пятиэтажки переживался как экзистенциальный прорыв. Вдруг появилось тесное, зато частное семейное пространство! Отсюда новые городские ритуалы среднего класса, вроде новогодних празднеств с салатом оливье и «Голубым огоньком» по ТВ. Это книжные шкафы с престижными подписными изданиями и фантастикой братьев Стругацких, транзисторные приемники «Спидола» и магнитофоны с записями Окуджавы и Высокого, кинофестивали и ночи под кассами Большого театра, дефицитные бананы и растворимый кофе, спецшколы и всевозможные пионерские кружки, походы на байдарках и летние поездки в Крым и Абхазию.

Все эти ностальгические воспоминания о лучших годах СССР относятся к процессу, который французский социолог Пьер Бурдье называл накоплением символического капитала. Нарождающийся советский средний класс таким образом создавал сам себя, свой стиль потребления и культурных запросов. Пускай пока символически, в обладании лишь высокой культурой, молодые специалисты ставили себя как минимум вровень с номенклатурной элитой и даже начинали свысока смотреть на чиновников.

Символическая сфера оказалась такой важной и оттого конфликтной (вспомните бури в искусстве или литературных журналах) именно потому, что новые образованные слои пока не могли претендовать на зарплаты и тем более на политическое участие, соответствующее их возросшему весу в обществе и наукоемком производстве. Но вскоре Пражская весна 1968 года покажет, куда шла тенденция.

Никита Хрущев воплотил главное противоречие истории СССР. Изначальный прорыв отсталой страны к просветительским идеалам современности вылился в военно-индустриальную диктатуру, неизбежную для межвоенного периода. Возвращение же к ленинским истокам было на самом деле формой движения вперед. Вернуться к Ленину было невозможно хотя бы потому, что страна более не была той бедной, полуразрушенной, осажденной Россией, где партия радикальных интеллигентов пыталась управлять разбушевавшейся крестьянской массой. Хрущев был последним советским лидером, который воевал на той, Гражданской, и вступал в РКП(б) с реальным риском для жизни. Решительно невозможно представить, чтобы какой-то убежденный фашист критиковал Гитлера за предательство идеалов. В СССР оппозиция такого рода возникала постоянно.

Бывший полуграмотный токарь и полковой комиссар Хрущев на изумление сохранил в какой-то глубине своей души восхищение перед наукой и прогрессом, отчего и влюблялся то в синтетику, то в гидропонику. Его постоянно заносило от избытка энтузиазма — как и народ, которым ему выпало править.

Андропов

Номенклатура избавилась от хрущевских затей и вскоре обрела уютный, регламентированный рай чиновника. Именно здесь находится источник развала СССР. Ерунда, будто командно-плановая система не совладала с чудесами интернета. В прошлом она добивалась успеха в овладении средствами механизированной войны, затем атомного оружия и космической техники (где подозревать кражу американских секретов не приходится за явным приоритетом королёвского спутника.) Однако, простите за тавтологию, командной системе нужен Верховный главнокомандующий. Условием выдвижения Брежнева было как раз то, что он таковым не станет. Условие соблюдалось до конца.

Известно два способа достижения технологических прорывов — вертикально-командный и горизонтально-конкурентный (а также множество их гибридов вроде японского и корейского экономического чуда). СССР завис в межеумочном состоянии, потому что номенклатура научилась спускать на тормозах любые командные порывы, а пресекать неприятные разговоры о конкуренции и подавно. Ведь конкуренция грозила не только потерей отдельных должностей, но и общим прорывом во власть молодых «выскочек», то есть инициативных специалистов. Конечно, петродоллары, нежданно преподнесенные ОПЕК в 1973 году, дали брежневскому руководству большущую подушку для комфортабельного удавления неприятностей.

Ирония в том, что выход из командной экономики требовал командного начала. Хрущев разбил себе лоб, пытаясь в свои последние годы найти такой выход. Это, впрочем, не означает, что выхода не было. Китайский пример преодоления маоизма указывает на одну из возможностей. Были и другие, вроде ныне почти забытого венгерского эксперимента Яноша Кадара.

Кадара привел к власти 1956 году советский посол в Венгрии Юрий Андропов. В той ситуации советский посол был фактически наместником. Именно ему предстояло как-то разруливать последствия обвала венгерской десталинизации, которая вылилась в кровавую попытку антисоветской революции. С контрреволюционным заданием Андропов справился мастерски, без карательного террора, вместе с Кадаром плавно выводя страну к благосостоянию «гуляш-социализма». Бывшие кулаки кооптировались в госхозы на посты председателей, технические специалисты продвигались в номенклатуру, неуклонно разбавляя ряды старых коммунистов из малообразованных рабочих (как сам Кадар), среднему классу позволили ездить туристами за рубеж и заниматься мелким предпринимательством. Режим Кадара продолжал следить за творческой интеллигенцией, хотя и без грубости. Молодой социолог Иван Селеньи, в 1974 году правдиво описавший подоплеку успеха кадаризма, поплатился эмиграцией в Америку (где стал деканом Йельского университета). Автор знаменитой «Экономики дефицита» Янош Корнаи после некоторой проработки даже сохранил венгерский паспорт, став профессором Гарварда.

Умные активные консерваторы Андропов и Косыгин могли бы реформировать СССР, постепенно создавая рыночные механизмы воздействия на подданных и заставляя номенклатуру делиться властью со средним классом специалистов. Но это бы не предотвратило отделения союзных республик. У национальной номенклатуры и особенно интеллигенции были неодолимые стимулы для мечтаний о независимости — суверенный престиж, автономия уменьшенных, зато своих полей политики и культуры, наконец, комфортные дипломатические должности.

Развод мог пройти менее травматично — по сценарию Чехословакии. К сожалению, выпало так, что к власти после Хрущева пришли просто консерваторы, воплощение бюрократической инертности.

Эпилог о будущем

Брежневское правление не оставило шансов на постепенное выведение СССР из предсмертного кризиса. Утратившая цель экономика образца Второй мировой войны, инертная номенклатура, давно отвыкшая исполнять команды, национальные республики, приученные к иждивенчеству и втайне мечтающие о дальнейшем повышении статуса и привилегий, разуверившийся и устало-пассивный средний класс, рабочие, которые за неимением возможности открыто бороться, как все пролетарии, за повышение оплаты труда втихаря понижали затраты труда, то есть попросту гнали брак и спивались от безделья, всеобщий цинизм. Как дорого нам обошлась брежневская интерлюдия…

Главная заслуга Горбачева — в предотвращении чего-то худшего вроде югославской смуты или полного коллапса, как в Албании. История его еще оправдает, и пожелаем Михаилу Сергеевичу дожить до этих дней. Горбачев породил момент великой мечты о жизни в «нормальной стране». Тем самым он оставил нам мостик в прошлое, которое обнадеживает будущее.

Однако, подобно многим трагическим реформаторам прошлого, Горбачев, быстро подведя страну к ожиданию перемен, попал в ловушку. Ко времени I Съезда народных депутатов в 1989 году репрессивно-сдерживающие механизмы перестали работать, а единственным поощрительным механизмом по-прежнему оставался центральный бюджет и система госснабжения, которые пришли в полный раздрай из-за лавины требований на фоне неудачной конъюнктуры энергетических рынков.

Неожиданно для всех летом 1989 года возникла классическая революционная ситуация (см. «Что такое революция»). Революционная ситуация, однако, не разрешилась победой каких-то новых сил, а страна оказалась в ловушке. В отличие от венгров, чехов и поляков, которые пережили свои «генеральные репетиции» в 1956-м, 1968-м и 1980 годах, в СССР остро не хватало опыта гражданской самоорганизации.

Затяжное трехстороннее противостояние технократических реформаторов, косно-консервативной номенклатуры и радикальной интеллигенции демократических и национальных движений привело к параличу и распаду государственных структур вместе с сопряженной плановой экономикой. Утеряв поддержку центра, республиканские власти вынуждены были вступить в диалог, а то и возглавить вышедшие наружу националистические движения. Отсюда хаотический парад суверенитетов с этническими конфликтами по поводу спорных прав и территорий, отсюда катастрофическое и деморализующее обнищание «бюджетников», которые и были тем самым средним классом специалистов, отсюда и пожарно-мародерский характер приватизации, и разгул оргпреступности. Демократизация утратила смысл: что демократизировать, если государственность пала и растащена на вотчины, когда экономика и образование скатились в третий мир?

Преодоление подобных катастроф занимает годы. Надежда пока только на амбициозность нынешних элит. Все-таки эти люди сформировались внутри сверхдержавы и сохраняют, остается надеяться, статусные установки на управление государством, с которым считаются в мире. Их должна обуревать масса легких соблазнов — сосредоточиться на внутренних интригах, в которых протекает их повседневность, позволить себе показное потребление, как некогда арабские нефтяные шейхи, или поддаться на мистические фантазии об особом величии некоей Евразии. Это все уже знакомый путь в третий мир.

Подлинно славная амбиция — и гарантия долгосрочной институциональной безопасности элит — означает создание рационально-бюрократического государства и рационально направляемых рынков. Тогда будет, к примеру, куда спокойно уходить в отставку, можно будет не опасаться непредсказуемых налоговиков, бандитской пули или выезда за рубеж.

Выполняя это своекорыстное условие, как в хрущевскую «оттепель» номенклатура демонтировала сталинизм, элита неизбежно создаст условия для возрождения среднего класса специалистов и интеллигенции. Конечно, тут потребуется своя борьба за то, чтобы наконец заставить нынешнюю элиту делиться доходами и возможностями с собственными рабочими, инженерами, врачами и учителями. Очень бы не помешало нашей элите также испугаться потери интеллектуального статуса страны или просто задуматься, как на старости лет общаться с собственными детьми и внуками, слишком хорошо овладевшими английским в зарубежных колледжах.

В конечном итоге остается надежда на то, что образованные средние классы предстоит возрождать после долгой депрессии, но по крайней мере не создавать с нуля.

Надежда на амбициозность страны, привыкшей к довольно высокому международному статусу.

Надежда на то, что вокруг России остаются потенциально дружественные страны с общим опытом ХХ века. Все это нам досталось в наследие от СССР.

Фото: AKG/East News

Владимир Ленин, 1870–1924

Уберите Ленина, и почти наверняка большевики развалились бы. На замену Ленину не годился ни пламенный трибун Троцкий, ни трусоватые Каменев с Зиновьевым, ни догматично-серый Сталин. Россия при Деникине или Колчаке вполне вписалась бы в авторитарную палитру межвоенной Европы. Либеральный режим в государстве с такими классовыми и национальными противоречиями был маловероятен. Скорее произошел бы дальнейший дрейф вправо — к фашизму.

Фото: AKG/East News

Иосиф Сталин, 1878(79)–1953

Демонизм самолюбивого, но довольно посредственного выходца из грузинского люмпен-пролетариата проистекает из исторической случайности его контроля над ленинским аппаратом диктатуры ускоренного развития. Сталина вознес тренд к понижению интеллектуального уровня руководства по мере массового выдвижения парткадров из низов. Если ленинский Совнарком был едва ли не самым интеллектуальным правительством в истории, то к концу 40-х годов две трети ЦК не имели даже среднего образования.

Фото: Eyedea/East News

Никита Хрущев, 1894–1971

Бывший полуграмотный токарь и полковой комиссар Хрущев сохранил в какой-то глубине своей души восхищение перед наукой и прогрессом, отчего и влюблялся то в синтетику, то в гидропонику. Его постоянно заносило от избытка энтузиазма — как и народ, которым ему выпало править. Хрущевской номенклатуре приходилось управлять обществом, где основную массу составляли уже не фаталистичные крестьяне, а образованные специалисты и рабочие, которые с энтузиазмом осваивали и оцивилизовывали новую городскую среду.

Фото: AFP/East News

Леонид Брежнев, 1906–1982

Командной системе нужен Верховный главнокомандующий. Условием выдвижения Брежнева было как раз то, что он таковым не станет. Условие соблюдалось до конца. Известно два способа достижения технологических прорывов — вертикально-командный и горизонтально-конкурентный. СССР завис в межеумочном состоянии. Номенклатура научилась спускать на тормозах любые командные порывы, а пресекать неприятные разговоры о конкуренции и подавно. Ведь конкуренция грозила общим прорывом во власть молодых инициативных специалистов. Ирония в том, что выход из командной экономики требовал командного начала.

Фото: AFP/East News

Юрий Андропов, 1914–1984

С контрреволюционным заданием в Венгрии Андропов справился мастерски, без карательного террора, вместе с Кадаром плавно выводя страну к благосостоянию «гуляш-социализма». Умный, активный консерватор Андропов вместе с Косыгиным мог бы реформировать СССР, постепенно создавая рыночные механизмы воздействия на подданных и заставляя номенклатуру делиться властью со средним классом специалистов. Но это не предотвратило бы отделения союзных республик.

Фото: Eyedea/Gamma/East News

Михаил Горбачев, р. 1931

Подобно многим трагическим реформаторам прошлого, Горбачев, быстро подведя страну к ожиданию перемен, попал в ловушку. Репрессивно-сдерживающие механизмы перестали работать, а единственным поощрительным механизмом по-прежнему оставался центральный бюджет и система госснабжения, которые пришли в полный раздрай из-за лавины требований на фоне неудачной конъюнктуры энергетических рынков. Утеряв поддержку центра, республиканские власти были вынуждены вступить в диалог с вышедшими наружу националистическими движениями, а то и возглавить их.