Кенотаф

• Наталия Курчатова

Первоначально роман «Каменные клены» назывался «Ведьмынемы», из чего можно предположить, что автор его все-таки не ведьма, хоть и живет в Вильнюсе, пишет на русском, понимает множество других языков, свободно окунается в любые культурные эпохи и стремительно перемещается по Европе. Если «Ведьмы не мы» — понятно; если «Ведьмы немы» — то опять Элтанг никак не ведьма: она говорит, говорит, говорит; стихами ли или длинными прозаическими периодами.

Ее дебютное явление в 2006 году с романом «Побег куманики» наделало немало шуму — шутка ли, редко какое произведение участвует в финальном забеге одновременно на элитарную Премию Андрея Белого и провокационно-актуальную — «Нацбест». Мнения критиков и собратьев по перу были предсказуемо разнообразны: Дмитрий Быков, играя гибкой бровью, клеймил Элтанг «жеманницей», Виктор Топоров настаивал на «явлении»: «Лучший, на мой взгляд, русский роман за последние несколько лет. Причудливая смесь европейского криптодетектива (в традиции не столько Дэна Брауна, сколько Умберто Эко и Борхеса, но и не без Фаулза) с отечественным блаженством нищих духом, которое восходит, разумеется, к Достоевскому». Обозреватель «Афиши» Лев Данилкин недоуменно пожимал плечами: «Побег куманики», мол, «не вызвал никакого энтузиазма».

Мое ощущение было — в духе текста — многослойным. С одной стороны, казалось должным высоко оценить дерзновенность эстетического и идейного эскапизма автора: Элтанг явно вынесла принципиальный «игнор» основным тенденциям «совруслита», завораживала свобода обращения с мировым культурным капиталом — мало кто из пишущих настолько «на ты» с библейскими древностями, манихейскими редкостями, скальдической поэзией и племенами богини Дану одновременно. С другой стороны, действительно несколько нарочитые, почти манерные «красивости и вкусности» языка нет-нет да и парадоксально напоминали раздел ресторанной критики в той же «Афише»; ну или когда про парфюмерию что-то; производная иллюзорного от дистиллированного. С этим вопросом и пришлось подступиться к «Каменным кленам» — явление высокой литературы все же или скорее тонкобровое книжное гурманство (что само по себе тоже неплохо — попросту на любителя).

В «Побеге куманики» Элтанг разыгрывала партию с бандой странноватых археологов, каждый — с двойным, а то и тройным дном, и парнишкой Мозесом (Морасом), поэтом и юродивым, в роли героя-комментатора. В «Каменных кленах» эта комбинация перефразируется более лаконично: Саша Сонли — хозяйка пансиона, в качестве «дна» у нее — младшая сестра Эдна, которой принадлежит кенотаф в оранжерее. В качестве отражений — несколько различных дневников. Кенотаф, то есть пустая могила, — один из ключевых образов у Элтанг, он и в «Побеге куманики» присутствует. Вокруг предполагаемого убийства сестры вертится эта «виртуозная игра в детектив». Без двойника Мозеса тоже не обошлось — здесь его зовут Луэллин. Романная структура Элтанг строится на пресловутых «ненадежных рассказчиках» — дневниках, записках, шепотах и вскриках сугубо личных интерпретаций; и здесь тоже ничего нового по сравнению с предыдущей книгой... Следуя по этим характерным авторским вехам, испытываешь опять же противоречивые чувства — то окунаешься по макушку в действительно зачаровывающие языковые фрагменты, то выныриваешь у очередного камня-автопарафраза и понимаешь, что уплыл-то на самом деле вовсе недалеко. В толще языка, кстати, тоже разница температур. То чудной ледяной ясности образ: «Смерть — неумелая прачка, поняла Эдна в тот августовский день, в ее руках садится и разлезается все самое крепкое, самое свежее, даже совсем неношеное, первым делом смерть отнимает красивое и знакомое, это нарочно, чтобы мы меньше скучали по тем, кого она забирает, думала она, глядя на лиловые стыдные лунки отцовских ногтей и чахлую рыжеватую растительность, сбегающую от подключичной ямки на грудь». То действительно какое-то живописное постмодернистское пижонство: «Вы, с этой вашей флорентийской косой и веснушками, странно, что вы носите мужские рубашки, сказал я, в это так же трудно поверить, как в то, что мужчины времен карла пятого носили льняные чепцы, вышитые бутонами и птицами, вот что я сказал, и она наклонила голову и потерлась виском о мое пристегнутое запястье… я протянул руку к ее волосам, такую краску вермеер смешивал с белилами…» А дальше еще про дракар и Марциала; Боже.

Кое-что действительно роднит писательницу Элтанг с ресторанным разделом глянцевого журнала — уж слишком густо намешаны симулякры для того, чтобы рассказать о самом что ни на есть простом и жизненном; в одном случае — о еде, в другом — о смерти, сексе, разлуке, принципиальной неспособности людей понять друг друга. Это, безусловно, путает. Но все-таки (если опустить моменты слишком уж густого, почти карикатурного влипания в кудрявые цитаты и многоэтажные аллюзии) сухой остаток в этих двух случаях разный — ресторанный критик должен, как бы то ни было, привлечь, Элтанг — не боится отпугнуть; местами даже чересчур не боится. Боится писательница, видимо, другого — что та самая первооснова текста, большие и на самом деле страшные вещи, сильные переживания станут слишком легкодоступны; потому и зашифровывает их так тщательно, зашивает словесной гладью. Из-за чего второй роман, как и первый, отдает той же криптограммой, к которой больше вопросов, чем ответов.

На главный же из них — пуст ли на самом деле кенотаф? — следует, видимо, все-таки ответить отрицательно.

• Книга Жана де Жуанвиля, памятник истории Франции, не стареет — читать ее сейчас так же интересно, как и в Средние века. И даже еще интереснее
• Жизнь без сюрпризов
• Гонка на выживание