Содом и Гоморра

Книги
«Эксперт» №10 (649) 16 марта 2009
Содом и Гоморра

Это первое крупное произведение Исаака Зингера, нобелевского лауреата по литературе, опубликованное в Польше в 1932 году. В нем как будто еще нет тех трагических тем, которые звучат в поздних «американских» романах писателя, таких как «Раб» или «Шоша». Острое переживание богооставленности — прямое следствие Холокоста — едва ли не доминирующий мотив позднего Зингера, в этой повести как будто не ощутим. Тем не менее и здесь, несмотря на то что «Сатана в Горае» писался до войны, можно найти схожие черты: «Бог умер. Зло пришло в мир» — один из важнейших тезисов повести. Однако «Сатана в Горае» в гораздо большей степени сопоставим с такими шедеврами Зингера, как, например, повесть «Люблинский штукарь»: фактурность изображения мира, фольклор, обычаи и нравы польского еврейского местечка отличаются той художественной полнотой, которая свойственна зрелому писателю. Сюжет «Сатаны в Горае» непосредственно связан с еврейской мистикой, с хасидизмом; писатель обращается к тем временам, когда еврейские общины были одержимы мистической иудаистской сектой, сиречь саббатианством. Сюжет навеян воспоминаниями автора о днях, проведенных в местечке Билгорае. Действие же самой книги происходит в конце XVII века в польско-еврейском местечке Горае неподалеку от польского Люблина, охваченном психозом ожидания главы движения саббатианцев по имени Шабтай (Саббатай) Цви, объявившего себя мессией. Число его сторонников растет, и евреи по всему миру ожидают восстановления Храма и разрешения исторических судеб. К слову сказать, в дальнейшем Шабтай Цви принял ислам, но и после этого не лишился сторонников: влияние его учения было весьма велико, во многом из движения саббатианцев и произрастал хасидизм. События, произошедшие в Горае, как будто вбирают в себя историю саббатианства, борьбу сторонников и противников Шабтая Цви. Но в переложении Зингера все происходящее имеет откровенно фольклорную огласовку, мистика здесь соединена с легендами и поверьями, обряд экзорцизма с колдовством. Голос автора как будто теряется среди этого «народного» хора. Зингер не объясняет, а лишь свидетельствует, попутно подробно описывая особенности быта, нравов, повседневной жизни как таковой, которую лишь еще рельефнее делают страстные мистические переживания.