Иван Александрович Хлестаков и его Автор

Разное
«Эксперт» №12 (651) 30 марта 2009
Иван Александрович Хлестаков и его Автор

Начнём с выдержки из чеховского письма: «Как непосредственен, как силён Гоголь и какой он художник! Одна его "Коляска" стоит двести тысяч рублей. Сплошной восторг и больше ничего». Денежная оценка на диво щедра: скоро сам А. П. продаст права сразу на все свои сочинения втрое дешевле. Но ведь за «Коляску» и правда — всё отдай, да и мало. А за что, собственно? Совсем ведь коротенький текст, немудрёный анекдот из провинциальной жизни. Только рассказан он так, что слово встаёт к слову и фраза к фразе, будто и стояли рядом до начала времён; что точность интонации нарастает, заставляя читателя повизгивать, как ребёнок в цирке, и в конце — в самом конце, в двух последних фразах, — разрешает анекдот настоящим катарсисом. Прав Чехов: сплошной восторг.

Не очень прав, что больше ничего. Помимо сплошного восторга есть в «Коляске» важная вещь: удачный эскиз к величайшему свершению Гоголя — к готовому уже явиться перед публикою образу Хлестакова. (Да-да, разумеется, вы совершенно правы, как же я так оплошал: одному из целого ряда величайших. Но о Гоголе уже сказано так много, такими людьми и в таких тонах, что можно, кажется, ради праздничка допустить и частное о нём суждение.) Чертокуцкий, правда, побанальнее будущего «ревизора». И врёт он скудоумнее и как-то практичнее, что ли, и весь-то его полёт в эмпиреи объясняется преизбытком вина — хлестаковского умения воспарить над реальностью и в трезвом виде у него ещё нет. Словом, хорош, бестия, чертовски хорош, но в имена нарицательные ещё не годится.

Не дослужился до нарицательных и другой блестящий предвестник Хлестакова, поручик Пирогов из «Невского проспекта». Слишком он, бедолага, прост. Его страсть «жуировать жизнью» и ураганное легкомыслие уже могли потрясти публику: всё-таки чтобы офицер, только что позорнейшим образом выпоротый за приставание к мужней жене, немедля в кондитерской «съел два слоёных пирожка и прочитал кое-что из “Северной пчелы”», а потом на званом вечере «так отличился в мазурке, что привел в восторг не только дам, но даже и кавалеров»… Но мотыльковой безмозглости, как её ни разворачивай, на открытие не хватало, и поручик Пирогов — тоже только эскиз. Не возведённый ещё в перл создания, хотя уже довольно близкий к искомому образу. Хлестаков, посеки его кто за баловство, тоже вскоре с хохотом строчил бы письмецо приятелю, восхищаясь каким-нибудь лабарданом. Но автор в такой жёсткий переплёт Ивана Александровича не поместил, затеяв с ним несравненно более сложную игру.

Нечто подобное Хлестакову в литературе бывало, конечно, и до Гоголя. Этого нечто было так много, что актёр, игравший Хлестакова на премьере, вызвал ярость автора, сыграв вместо сенсации — штамп: очередного из «шеренги водевильных шалунов». Сегодня легко посмеяться над этой ошибкой, тогда невозможно было её не совершить — так нов был выписанный образ. Поэт, вдохновляющийся собственною ничтожностью до прямого величия. Существо, состоящее из самого беспардонного лганья и самой неуёмной искренности — не в равных долях, а вместе: и