Иван Александрович Хлестаков и его Автор237

• Александр Привалов

Начнём с выдержки из чеховского письма: «Как непосредственен, как силён Гоголь и какой он художник! Одна его "Коляска" стоит двести тысяч рублей. Сплошной восторг и больше ничего». Денежная оценка на диво щедра: скоро сам А. П. продаст права сразу на все свои сочинения втрое дешевле. Но ведь за «Коляску» и правда — всё отдай, да и мало. А за что, собственно? Совсем ведь коротенький текст, немудрёный анекдот из провинциальной жизни. Только рассказан он так, что слово встаёт к слову и фраза к фразе, будто и стояли рядом до начала времён; что точность интонации нарастает, заставляя читателя повизгивать, как ребёнок в цирке, и в конце — в самом конце, в двух последних фразах, — разрешает анекдот настоящим катарсисом. Прав Чехов: сплошной восторг.

Не очень прав, что больше ничего. Помимо сплошного восторга есть в «Коляске» важная вещь: удачный эскиз к величайшему свершению Гоголя — к готовому уже явиться перед публикою образу Хлестакова. (Да-да, разумеется, вы совершенно правы, как же я так оплошал: одному из целого ряда величайших. Но о Гоголе уже сказано так много, такими людьми и в таких тонах, что можно, кажется, ради праздничка допустить и частное о нём суждение.) Чертокуцкий, правда, побанальнее будущего «ревизора». И врёт он скудоумнее и как-то практичнее, что ли, и весь-то его полёт в эмпиреи объясняется преизбытком вина — хлестаковского умения воспарить над реальностью и в трезвом виде у него ещё нет. Словом, хорош, бестия, чертовски хорош, но в имена нарицательные ещё не годится.

Не дослужился до нарицательных и другой блестящий предвестник Хлестакова, поручик Пирогов из «Невского проспекта». Слишком он, бедолага, прост. Его страсть «жуировать жизнью» и ураганное легкомыслие уже могли потрясти публику: всё-таки чтобы офицер, только что позорнейшим образом выпоротый за приставание к мужней жене, немедля в кондитерской «съел два слоёных пирожка и прочитал кое-что из “Северной пчелы”», а потом на званом вечере «так отличился в мазурке, что привел в восторг не только дам, но даже и кавалеров»… Но мотыльковой безмозглости, как её ни разворачивай, на открытие не хватало, и поручик Пирогов — тоже только эскиз. Не возведённый ещё в перл создания, хотя уже довольно близкий к искомому образу. Хлестаков, посеки его кто за баловство, тоже вскоре с хохотом строчил бы письмецо приятелю, восхищаясь каким-нибудь лабарданом. Но автор в такой жёсткий переплёт Ивана Александровича не поместил, затеяв с ним несравненно более сложную игру.

Нечто подобное Хлестакову в литературе бывало, конечно, и до Гоголя. Этого нечто было так много, что актёр, игравший Хлестакова на премьере, вызвал ярость автора, сыграв вместо сенсации — штамп: очередного из «шеренги водевильных шалунов». Сегодня легко посмеяться над этой ошибкой, тогда невозможно было её не совершить — так нов был выписанный образ. Поэт, вдохновляющийся собственною ничтожностью до прямого величия. Существо, состоящее из самого беспардонного лганья и самой неуёмной искренности — не в равных долях, а вместе: и того и другого по сту процентов. Хлестаков не выдаёт желаемое за действительное, он попросту не видит между ними разницы. Разделить надёжным образом, что во вдохновенных речах его правда, а что ложь, не может ни он сам, ни его слушатели. (Вот многие полагают, что в словах Как взбежишь по лестнице к себе на четвёртый этаж — скажешь только кухарке: «На, Маврушка, шинель...» Хлестаков пробалтывается. Между тем очень похоже, что и тут он лжёт: мы-то ведь знаем, кто у него принимает шинель. Осип.)

С появлением Хлестакова изменился для русского взгляда мир. До — бывали в мире люди, похожие на это существо. После — не стало людей, совершенно на Хлестакова не похожих

* * *

С появлением Хлестакова изменился для русского взгляда мир. До — бывали в мире люди, более или менее похожие на это существо; примерно таков был один из возможных человеческих типов. После — не стало людей, совершенно, ни чёрточкой на Хлестакова не похожих. Был открыт элемент нашей таблицы, притом вездесущий — куда там кислороду или кремнию. Хлестаков везде; взгляните нарочно хоть на Пьера Безухова, хоть на князя Андрея; хоть на Льва Толстого, хоть на обоих Алексеев; хоть на любого коллегу, хоть в зеркало — вы легко усмотрите, как удачно выражаются химики, его присутствие. Я бы не слишком удивился, кабы выяснилось, что свойствам именно этого неотвратимого элемента мы обязаны прославленной загадочностью русской души.

Надеюсь, никто не сочтёт сказанное обидным — для Толстого ли, для русской ли души, для нас ли самих. Обижаться тут не на что, если не путать нашего героя с его плоской проекцией, «хлестаковщиной». Вот она, действительно, вещь скверная. Приверженность к хвастливому и безрасчётному лганью — не та черта, обнаружения которой в себе или близких можно не стыдиться. Совсем иное дело Хлестаков; это слово — тоже не похвала, но говорит уже не о пороке, а о свойствах. Оно означает не только способность (или страсть) не видеть различий между действительностью и мечтами, но и дорассудочное непризнание своего реального места в мире единственно возможным и даже — правильным; но и неколебимую веру в свою готовность в любую минуту обжиться на вершинах власти и славы — и всех кругом осчастливить! — если повезёт… Состав этого головокружительного образа куда сложнее, чем кажется с первого взгляда. Ведь в Хлестакове — не только Чертокуцкий с Пироговым да фарсовые хвастуны. В нём сидит и не утративший ещё новизны пушкинский Самозванец, а с ним весь гигантский потенциал русского самозванства — и целый пласт очень глубоких оснований для совершенно безосновательных действий.

В этом пласте и кроется объяснение тому, что в изломанные, переходные эпохи, в эпохи массовой утраты идентичности, когда почти ни про кого уже — и ещё — нельзя сказать, что он прочно занимает настоящее своё место, так множатся у нас Хлестаковы и так подступает под ноздри хлестаковщина всех сортов. Вот хоть нынешние времена. Главный способ деланья карьеры — хлестаковский: случай, везение. Через бывшего одноклассника, однополчанина, соседа, который, в свою очередь, и сам поднялся через однокашника или знакомого по теннису. Главное мерило успеха — даже не деньги (кто их видит?), а роскошь, шикарное житьё. И это тоже, конечно же, вполне по-хлестаковски; только тот «задавал тону» супом, который в кастрюльке прямо на пароходе приехал из Парижа, а нынешние — Куршевелем. Да и весь вообще гламур — что он, как не поставленная на поток хлестаковщина?

Ну и, естественно, персонажам, в которых обсуждаемый элемент залегает в промышленных количествах, — счёту нет. У нас ведь, едва ли не впервые в истории, появились Хлестаковы по ремеслу: разве не таковы, например, наши пиарщики или политтехнологи? Безрасчётностью они, правда, не славятся, но в остальном и сами суть изрядные Хлестаковы, и клиента с гарантией делают таковым. У нас развелись тучи Хлестаковых по образованию: вот входит (ладно — входил до кризиса) к работодателю Выпускник Престижного Вуза. Он ровно ничего ещё не умеет, да и знает, честно говоря, немного и нетвёрдо, но требует, чтобы ему положили две штуки в месяц, а то за углом ему дадут пять. Мы всякий день слышим патентованные хлестаковские речи — то от каких-нибудь никому не ведомых эффективных менеджеров, то от виднейших лиц государства. Про остров стабильности в бушующем мировом кризисе — помните? Или взять нынешние, уже прикризисные разговоры о том, что осталось только снести ЦДХ и на освободившемся месте выстроить огромный дом — вот он-то и будет мировым финансовым центром! И бессмертный Иван Александрович будет в этом доме всякий день на балах. Там у них и вист свой составится: министр иностранных дел, французский посланник, английский, немецкий посланник — и он.

Но оставим пока злобу дня и вернёмся к нашему герою: рассмотрим его сотворение — и его творца. В конце-то концов, кому исполняется двести лет?

* * *

Мне кажется, Хлестаков выделяется поразительной яркостью даже на фоне иных гоголевских шедевров по двум смежным причинам. Первую из них страшно произнести: в некотором смысле Хлестаков — сочинитель, однотипный со своим создателем. Для обоих внешние обстоятельства суть только повод или личина, всё же настоящее содержание своих творений они черпают из самих себя. Гоголь подчёркивал это своё свойство не раз и не два. Известен, например, его рассказ о том, как он читал Пушкину первые наброски «Мёртвых душ», для коих все персонажи прямо слепились из собственных отрицательных свойств автора. Пушкин сначала очень смеялся, но под конец чтения сделался мрачен: «Боже, как грустна наша Россия!» Гоголь продолжает: Меня это изумило. Пушкин, который так знал Россию, не заметил, что всё это карикатура и моя выдумка! Ну, что заметил и чего не заметил Пушкин — особь статья (на иной-то взгляд, чтобы написать о Пушкине приведённую фразу, нужна была какая-то совсем уж младенческая наивность), но гоголевские персонажи, кажется, и вправду высмотрены автором внутри себя.

Ведь куда бы то ни было вовне Гоголь, судя по его писаниям, вообще смотрел не часто — или, лучше сказать, не настойчиво. Перечтите любой его портрет (кроме карикатур) — поэтические восклицания, сверх которых: глаза такие-то, губы такие-то, шея, лоб… А то даже и так: Взглянувши на грудь и бюст её, уже становилось очевидно, чего недостаёт в груди и бюстах прочих красавиц. Не увидено — сочинено. Ладно, спишем это, скрепя сердце, на эпоху. Теперь сюжеты. Сколько-нибудь сложных — у Гоголя (за вычетом «Тараса Бульбы») вроде и нет: во всех основных шедеврах сюжетами служат одноходовые анекдоты. Человек с заслуженно прославленной зоркостью на мелочи мог бы, кажется, разглядеть в Божьем мире что-нибудь и позатейливее, да, верно, не пожелал. То же и с героями. Развивающихся по ходу повествования персонажей опять-таки нет — ну, разве Поприщин, поскольку распад тоже есть развитие. По мне, эти наблюдения подтверждают гипотезу о писании большей частью изнутри, исходящем от собственных неподвижных душевных черт, в достаточно косвенной связи с реальностью.

(Тут можно бы попытаться показать, что связь с реальностью, соотнесение себя с реальностью вообще шли у Гоголя почти исключительно через — или хотя бы с помощью — Пушкина; поэтому гибель последнего и стала для младшего коллеги таким страшным, в прямом смысле слова непереносимым ударом. Но это означало бы слишком далеко отойти от избранной темы. Сложнейшие отношения двух поэтов были никак не идиллическими: так, Гоголь написал Хлестакова в том числе и как пародию на Пушкина — и Пушкин это понимал. Но и отношения поэтов, и страшную судьбу позднего Гоголя мы оставим здесь вне рассмотрения: всё это не терпит скороговорки.)

И здесь всё-таки стоит добавить самоочевидное. Любого на свете автора бегло перечисленная выше дефектура: и того-то у него нет, и другого — вбила бы в землю по макушку, но сияющей славы Гоголя она даже не задевает. Как до подобных придирок, так и после них человек, открывший наугад «Нос» или «Ночь перед Рождеством», забудет, куда только что спешил, и будет читать дальше и дальше. Потому что Гоголю дана была власть, о которой мы, за неимением лучшего определения, говорим: «великий писатель». Секрета его величия не знает, кажется, никто, хотя блестящие умы писали о Гоголе и много изумительно точных слов сказано о нём. Так, мы знаем, что он умел поразительно ясно выражать в своих текстах бескрайний простор — степь ли, пространство ли «Мёртвых душ» — Россию. Но как он это делал — неизвестно. Мы знаем, что в его вещах «форма, то, как рассказано, — гениальна до степени, недоступной решительно ни одному нашему художнику, по яркости, силе впечатления, удару в память и воображение»… Вот только не очень знаем почему.

Гоголь был единосущен языку. То, что он извлекал для своих писаний «из себя», извлекалось тем самым и из языка, в котором он властвовал абсолютно. Почему именно он оказался владыкой языка, чёрт его знает. Скажем, стиль его — точнее, все стили разных его периодов — необычайно легко пародировать; они довольно просты и не отмечены безупречным вкусом. Но ты чувствуешь, что он — владыка. Из под пера его выходит порой невесть что — вроде цитированных выше груди и бюста или волостного писаря, который выходя на четвереньках из шинка, видел, что месяц ни с сего ни с того танцевал на небе (будто пьяному с четверенек виден небосвод). У любого другого это были бы огрехи. Гоголь же — владыка: он может мять и комкать слова, как ему вздумается, они встанут в глазах читателя безукоризненным монолитом. Почему? Нипочему. Дар такой имел.

И хватит о первой причине.

* * *

Вторую же причину неимоверной удачности Хлестакова произнести ещё страшнее: в некотором смысле Гоголь — человек однотипный с собственным персонажем. Этот вывод подсказывает нам логика (раз все персонажи высмотрены внутри себя, то лучше всех рассмотрен тот, кого внутри больше) — и прямо подтверждает жизнь. Конечно, Николай Васильевич и был Хлестаковым, да к тому же много более успешным, чем театральный. Кого так легко очаровал тот? Заскорузлых обитателей медвежьего угла, от которого три года скачи, ни до какого государства не доедешь. А кого очаровывал этот?

Воспитатель наследника цесаревича Василий Андреевич Жуковский, камергер князь Пётр Андреевич Вяземский, нечиновный, но неимоверно знаменитый Александр Сергеевич Пушкин — не говоря о такой, сравнительно, мелочи, как Плетнёв, — ходили по начальственным кабинетам, предстательствуя за г-на Гоголя-Яновского: пусть-де его назначат профессором истории в Петербургский или хоть в Киевский университет. Нет, вы только вообразите: двадцатидвухлетний паренёк, за плечами которого нет не только исторических изысканий, но и почти никакого («почти» — это из уважения к Нежинской гимназии) регулярного образования, до такой степени убеждает взрослых, умных и трезвых людей в том, что должен сейчас же стать профессором (да-да, непременно профессором, не адъюнктом каким-нибудь!), что те всерьёз пускаются хлопотать… Как же не Хлестаков! А если кто думает, что виднейшие современники юного самозванца выказали в этом случае не чрезмерную доверчивость, но непонятую начальством прозорливость, — пусть попробует прочитать учёные статьи хоть из «Арабесок».

Имеются доказательства и более убедительные — стилевые. Вот и в письмах молодого Гоголя к матери то и дело выглядывает совершеннейший Хлестаков: «Я показал уже несколько себя. Государиня приказала читать мне в находящемся в её ведении институте» — это когда Плетнёв пристроил его прочесть несколько лекций девицам в Патриотическом институте. Да и знаменитое хлестаковское: Литераторов часто вижу. С Пушкиным на дружеской ноге — есть чуть ли не автоцитация.

Ну как тут не запоёшь о загадочности русской души? Когда Хлестаков на сцене скачет, вдохновляясь, от полного ничтожества до истинного величия, это, видите ли, выдумка, это понарошку. А не на сцене — тоже понарошку?

Чеховское высказывание о Гоголе, процитированное мною в начале, заключается безоговорочным: «Это величайший русский писатель». Да-да, я понимаю, многим и тут захочется несколько уточнить: один из величайших. В любой другой день и я бы за это проголосовал, но в юбилей — воздержимся от уточнений.

* * *

А вот юбилей мы встречаем именно что понарошку. Гвоздём торжества оказывается премьера экранизации «Тараса Бульбы». Хороша экранизация или плоха, но сделать главным событием юбилея великого писателя кинофильм, да ещё по самой устаревшей из его книг, — значит отчётливо признаться в том, что Гоголь сегодня в России никому не нужен. Но это же неправда — он нужен чрезвычайно.

Он должен быть в памяти, в подкорке, в крови. Взять хоть обсуждённую нами тему. Открытый Гоголем элемент нашей душевной химии уже никуда не денется — он здесь навеки, но сам собою он будет воспроизводиться — всё шире и наглее — только в банализированном виде хлестаковщины. Не знать Хлестакова — значит не иметь в крови антител к этой гадости — и не иметь любви, способной её обезвредить и, возможно, пресуществить. Не знать Хлестакова — значит сдаться хлестаковщине. Значит так и оставить пошлую гламурную роскошь недосягаемой звездой национального бытия — и лишиться надежд на роскошь в другом смысле слова, в гоголевском: на роскошь творчества.

Но о том, чтобы сохранить Гоголя в крови, и в дни юбилея разговора не ведут. Зачем? Воздвигнем широкоформатный киномонумент, дадим всем вип-персонам сказать в телекамеру по два-три штампованных комплимента покойнику, съедим по паре слоёных пирожков — и оторвём мазурку, как не снилось поручику Пирогову. Не только дамы с кавалерами — все трансвеститы ошалеют.

• Книга Жана де Жуанвиля, памятник истории Франции, не стареет — читать ее сейчас так же интересно, как и в Средние века. И даже еще интереснее
• Жизнь без сюрпризов
• Гонка на выживание