Эм Вэ равняется Пэ Ку76

• Павел Быков

Один из принципиально важных итогов кризиса — даже в острую его фазу российские финансовые власти при выработке экономической политики упорно продолжали руководствоваться формулой «больше денег — выше инфляция». Это выразилось не только в соответствующих заявлениях чиновников Минфина и ЦБ, но и в реальной денежной политике. Несмотря на многочисленные объявленные стимулирующие меры, с июля 2008 года по апрель 2009-го денежная база в широком определении сократилась на 20% — с 5,4 до 4,3 трлн рублей. В долларовом же выражении (с учетом падения курса рубля) снижение денежной базы и вовсе составило 44%. Денежный агрегат M2 за тот же период сократился на 2 трлн рублей, или на 15%. То есть по факту говорить о том, что в стране проводилась стимулирующая кредитно-денежная политика, просто не приходится.

Что здесь больше всего удивляет? Во-первых, железобетонная уверенность чиновников в том, что уровень инфляции определяется практически исключительно объемом денежной массы. Тогда как в действительности решающее значение могут иметь структурные факторы: сколько ни борись с инфляцией через зажим денежной массы, а одновременное повышение тарифов естественных монополий все равно приведет к росту цен. Во-вторых, не вполне понятно, почему главной целью экономической политики называется именно снижение инфляции, а не развитие частного сектора, которое только и может в долгосрочной перспективе привести к насыщению рынка товарами, а значит, и к устойчивому снижению темпов роста цен.

Проводимая же политика замораживает отсталую структуру российской экономики, резко сокращает потенциал экономического развития в целом и ослабляет конкурентные позиции российских компаний в частности.

Фишер против Кудрина

Впрочем, начнем с самого начала. В основе представления о том, что инфляция определяется количеством денег, лежит классическая формула Фишера — M*V=P*Q, где M — количество денег, V — скорость их обращения в экономике, P — уровень цен, а Q — совокупная товарная масса.

Из этой формулы легко увидеть, что наращивание денежной массы может вести не только к повышению уровня цен (на чем настаивает Минфин), но и к увеличению товарной массы. Более сложная модель: увеличение количества денег может вести к снижению скорости обращения денег и к одновременному увеличению товарной массы — иначе говоря, к изменению структуры экономики. Все дело в том, на что идет та самая дополнительная денежная масса (через эмиссию или повышение денежного мультипликатора). Если на текущее повышение выплат бюджетникам — это одно, а если на расширение кредитования промышленности — совсем другое.

Но Минфин подобную возможность структурных изменений фактически отвергает. Его философия подразумевает: российская экономика такова, какова она есть, с этим ничего не поделаешь; когда сырьевых экспортных доходов чуть побольше, их надо копить, чтобы потом тратить, когда их будет чуть поменьше. Естественно, в такой парадигме мышления увеличение денежной массы действительно однозначно ведет к инфляции. Но ведь реальная экономика сложнее.

Вернемся к формуле Фишера. Не замахиваясь на решение этого уравнения в частных производных, ограничимся построением нескольких наглядных параметрических графиков. Выделим фактор денежной политики — член (M*V) — в качестве параметра. После чего построим несколько кривых зависимости цен (P) от товарной массы (Q) при разных значениях параметра (M*V) (см. график 1).

О чем говорит этот график? О том, что в экономике, не насыщенной товарами, уровень цен действительно сильно зависит от фактора денежной политики. Одинаковое изменение параметра (M*V) меняет уровень цен в левой части кривой значительно сильнее, чем в правой. В этом смысле политика Кудрина действительно имеет некоторое оправдание. Поскольку российская экономика в самом деле недостаточно насыщена товарами (хотя бы в смысле крайне высокой зависимости от импорта), для поддержания ценовой стабильности денежный фактор становится очень важным.

Изъян нынешней финансовой политики в другом. Борьба с инфляцией через зажим денежной массы в экономике такого типа препятствует ее развитию (см. график 2). Здесь мы видим зависимость цен (P) от денежной массы (M) при разных параметрах (V/Q). График показывает, что существует два пути борьбы с инфляцией. Первый — через сокращение денежной массы. Данный способ предполагает скольжение влево-вниз при сохранении значения параметра (V/Q). Иначе говоря, при сохранении существующей структуры экономики — что как раз и принято описывать как «политика Кудрина».

Второй же путь предполагает смещение вправо-вниз — через изменение параметра (V/Q), то есть через структурную перестройку экономики при одновременном наращивании денежной массы. Критики такой стратегии обычно ссылаются на то, что скорость оборота денег (V) есть величина неуловимая и неуправляемая. Однако подобные аргументы скорее указывают на нежелание заниматься более сложной и тонкой работой, чем элементарный контроль за количеством денег. Скорость оборота денег вполне регулируется через среднюю продолжительность выдаваемых кредитов, а это требует, чтобы ЦБ активно занимался рефинансированием экономики, а не выполнял функцию большого обменного пункта, меняющего экспортерам валютную выручку на рубли.

Разруха в головах

В период кризиса среди чиновников вновь стало принято сетовать на то, что российская экономика слишком зависит от ситуации на мировых сырьевых и финансовых рынках. При этом напрочь упускается из виду, что зависимость российской экономической политики от внешних факторов является не случайностью и не злым роком, а выбором самих экономических властей.

Так, динамика рублевой денежной массы строго привязана к объему валютных резервов, которые, соответственно, зависят от экспортных поступлений (см. график 3). По сути, Банк России проводит типичную политику currency board, причем в наиболее жестком, экстремистском варианте. Стоит ли при этом удивляться, что на российскую экономику так сильно влияют состояние экспортных рынков и приток западного спекулятивного капитала? Ведь финансовые власти сами, по доброй воле, поставили свою кредитно-денежную политику в прямую зависимость от этих факторов! Понятно, что российская экономика и так зависит от циклов мировых сырьевых рынков, но отечественные финансовые власти своей денежной политикой лишь усиливают эту тенденцию.

Самостоятельные же — так и хочется сказать «суверенные» — механизмы рефинансирования находятся в России в зачаточном состоянии. Рынок гособлигаций, операции на котором обычно и являются наиболее простым, эффективным и при этом рыночным инструментом проведения центральным банком денежной политики, в России не развит и целенаправленно не развивается. Напротив, в последнее время Минфин вновь все чаще говорит о необходимости занимать за рубежом. Но такие займы не снизят зависимость России от внешних рынков, а лишь усугубят ее. Ведь и нынешний российский кризис (особенно его валютная составляющая) спровоцирован прежде всего зависимостью российского частного сектора от внешних кредитов, которая, в свою очередь, была спровоцирована неоправданно жестко денежной политикой в стране. Теперь Минфин предлагает нарастить эту зависимость еще и по линии госбюджета.

Отсутствие у России самостоятельной денежной политики входит в явное противоречие с официально не раз заявленными планами превращения рубля в резервную валюту. Рубль никогда не станет резервной валютой, пока у России не будет самостоятельной денежной политики. Возможно, внутри страны нет четкого понимания, что Россия является финансовой колонией Запада, но у самих-то западных банкиров такое понимание есть. Крайне показательно, что, несмотря на все дифирамбы кудринской финансовой политике, Россия так и не была допущена до полноправного участия в финансовой «семерке». Западные финансисты охотно награждают Кудрина титулом лучшего министра финансов мира, но обсуждать с ним за одним столом проблемы глобальных финансов не хотят. Он ведь сам неуклонно отказывается от проведения самостоятельной финансовой политики — зачем с ним что-то обсуждать?

Пока наши собственные Минфин и ЦБ не относятся к рублю как к настоящей валюте, разве можно рассчитывать на превращение рубля в резервную валюту, пусть даже и региональную? В какие финансовые активы будут вкладывать иностранцы свои «резервные рубли» — в московскую недвижимость, в фондовый рынок? В России просто нет достаточно емкого и ликвидного рынка надежных финансовых инструментов — ведь резервы предпочитают хранить именно в гособлигациях. В акции резервы не вкладывают.

Не существует и избытка рублей — у России и внешнеторговый профицит, и нездоровая боязнь дефицита бюджетного. А резервная валюта — это не та валюта, «которой мало», а та, «которой много», но для ее использования существует развитая финансовая инфраструктура.

Простая аналогия. Кто продаст чая на большую сумму — расположенный в уютном переулочке небольшой чайный бутик, специализирующийся на эксклюзивных сортах, или гигантская сеть гипермаркетов, торгующая в основном недорогим чаем в пакетиках? Лозунг «рубль — резервная валюта» в текущих реалиях — это именно надежда на то, что чайный бутик побьет сеть гипермаркетов.

Ловушка локального минимума

Но то, что у рубля пока нет перспектив на резервный статус, в общем-то, не так важно. Важно, что текущая кредитно-денежная политика искусственно замораживает нынешнюю отсталую структуру экономики. Недостаток денег и слишком дорогой кредит мешают развивать производство и насыщать рынок товарами и услугами. А издержки от этого в конечном итоге перекладываются на покупателя — потому что больше не на кого. Отсюда инфляция — получается замкнутый круг.

Еще один микроэкономический пример. Небольшая розничная сеть из трех магазинов в среднем провинциальном городе планирует расширяться. Но поскольку кредит дорогой и дадут его максимум на год, то открывать новые магазины приходится из прибыли. То есть прежде, чем построить один новый магазин, первые три должны на него заработать. Это требует максимизации маржи, что ведет к повышению цен в сети. Имей сеть доступ к длинному и дешевому кредиту, ее стратегия заключалась бы не в максимизации рентабельности, а в максимизации оборота, то есть в снижении цен на продаваемые товары и увеличении числа торговых точек.

Понятно, что подобная схема работает в любой отрасли, будь то производство продуктов питания или оказание медицинских услуг. Есть кредит — бизнес думает о развитии, нет кредита — о прибыли. Можно упрекать бизнес в том, что он не проявляет интереса к инновациям. А как вкладывать существенные деньги в НИОКР, срок окупаемости которых от пяти лет и выше, если у вас займы на три-шесть месяцев? Структура пассивов диктует структуру активов.

Таким образом, недостаток кредита в условиях ненасыщенного рынка ведет к ускорению инфляции и снижению темпов экономического роста, а не к замедлению роста цен, как можно было бы предположить исходя из сакраментальной формулы «больше денег — выше инфляция». На этот аргумент сторонники политики борьбы с инфляцией любой ценой обычно любят возражать, что если долго все «макростабилизировать», то со временем рыночные процентные ставки снизятся сами собой, а сроки предоставления кредитов так же сами собой удлинятся.

Но представим себе такую картину (см. график 4). Допустим, что российская экономика находится в локальном минимуме (точка 1). Тогда политика борьбы с инфляцией на деле оборачивается политикой за удержание экономики в этом локальном минимуме, что ведет к консервации структуры экономики. Тогда как все развитые страны находятся в точке 2, где более мягкая денежная политика не приводит к значительному росту цен. Это сплошь и рядом наблюдается в развитых экономиках (вспоминаем исходный график), наиболее наглядный пример — Япония. А беспощадная борьба с инфляцией в точке 1 на деле оборачивается борьбой с переходом из пункта 1 в пункт 2. Это не борьба с инфляцией — это борьба с экономическим развитием страны.

Другое дело, что сегодняшние развитые страны в соответствующие периоды своей истории осуществляли этот переход в условиях ограничений на движение капитала — чтобы снизить влияние внешних шоков. Мы же в России поспешили эти ограничения отменить во имя довольно абстрактной цели — свободной конвертации рубля по капитальным операциям (опять-таки в надежде на повышение статуса рубля в международной финансовой системе). Однако справедливость идеи о том, что превращение страны в проходной двор способно повысить инвестиционную привлекательность, вызывает сомнения. Рачительный стратегический инвестор с большей охотой идет не в страну, открытую всем ветрам, а скорее туда, где сами хозяева «за заборчиком» содержат свое хозяйство в должном порядке.