Журавлиный клинч

Культура
«Эксперт» №25 (663) 29 июня 2009
Изобретать метафоры для отечественной истории — занятие, модное сейчас в отечественной литературе. Замечательный писатель Юзефович в новом романе придумал метафору для человеческой истории в целом
Журавлиный клинч

Последний, а лучше сказать, перенимая деликатную манеру отношений с Судьбой у летчиков и подводников, «крайний» роман Леонида Юзефовича называется «Журавли и карлики». Не то чтобы я был сторонником импорта в журналистику пивных рекламных слоганов — «возможно, лучшее пиво в мире», — но, возможно, это лучшая проза, написанная по-русски за последние несколько лет. По крайней мере, я так — точно — думаю.

К началу нулевых премский житель Юзефович, историк по образованию, успел перебраться в столицу (давно), разменять шестой десяток (он сорок седьмого года рождения) и сочинить почти все свои существующие на данный момент книги. Строго говоря — вообще все, кроме «Журавлей»: вышедший в 2001-м сборник «Песчаные всадники» составили в основном давно написанные тексты, 2002 года роман «Казароза» — авторская переработка «Клуба “Эсперо”» двенадцатилетней на тот момент давности. Литературной звездой он при этом не был ни в коей мере; строго говоря, ширнармассы его не знали вовсе, да и профессионалы не так чтобы очень. Кто-то помнил по отличному нон-фикшну «Самодержец пустыни» про барона Унгерна; кто-то знал, что «по Юзефовичу» снят вполне посредственный Свердловской киностудии фильм «Сыщик Петербургской полиции». Ну и все. Смена статуса, резкий скачок тиражей, экранизации и заказы на сценарии пришли после 2001-го, когда Юзефович получил премию «Национальный бестселлер» за роман «Князь ветра». Это — дебютное — решение жюри лично мне так и кажется лучшим за все девять лет существования «Нацбеста».

«Князь ветра» был последней частью ретродетективной трилогии о сыщике Путилине. Естественно, Юзефовича принялись сравнивать с Б. Акуниным, которого Эраст Петрович Фандорин, дедуктивный гений с навыками ниндзютцу и достоевской биографией, вывел в начале десятилетия во флагманы перспективной русской беллетристики. Любопытно сейчас пролистывать эти сравнения: Акунин в них явно выигрывает, пускай и по очкам. Не все и не сразу поняли, что сравнения — неуместны, жанровая общность — условна.

Акунин — раннего, по «Коронацию» включительно, образца — был дьявольски изощренный литературный игрок, не зря сам сравнивавший свои детективы с многослойными лаковыми шкатулками: сверху — слой чистого жанрового entertainment’a, ниже — упоительная партия в покер с отечественными классиками вековой давности, флеш-рояль аллюзий и тузовое каре стилизаций, еще ниже — ироничная, но и серьезная, публицистическая почти перекличка со списком «проклятых русских вопросов»… Детективы Юзефовича по ведомству литературных игр не проходят (ну мелькнул раз среди подозреваемых Тургенев, да и все) и вообще, строго говоря, не являются детективами. В жанровом смысле это антиконспирологическая проза, в которой перебор изощренных «теорий заговора» неизменно обнажает торжество случайности, а видимое коварное злодейство оборачивается набором универсальных человеческих страстей и слабостей. Это проза, лишенная внешней претенциозности, но на деле говорящая о механизмах жизни, о способах функционирования судьбы, фату