Кто сегодня будет русофобом4

• Александр Механик

В начале «Несостоявшейся революции», определяя свою политическую позицию, авторы (люди вполне академические — два доктора исторических наук) напоминают, что национализм бывает культурно-историческим и социобиологическим. И признаются, что они являются приверженцами именно последнего. Попросту говоря, расистами.

Более того, авторы утверждают, что «русскому народу был [всегда] присущ расовый образ мыслей…». Ограничься они обоснованием этой доктрины — можно было бы закрыть книгу и не писать рецензий. Невозможно дискутировать с людьми, которые серьезно утверждают, что национальные проблемы — следствие биологических, более того — фенотипических различий; или, по емкой соловейской формулировке, что «дело не в паспорте, а в лице». Но удивительно: при этом целая глава посвящена разоблачению бессмысленности антисемитизма, который стал для многих русских националистов «паролем русскости», но в основе которого лежит «обида на то, что евреи оказались больше русскими, чем сами русские». Может быть, через какое-то время мы узнаем от русских националистов, что потомки мигрантов, столь раздражающих ныне авторов своей внешностью, тоже более русские, чем сами русские. Примеры подобного рода история отечества (и не только) знает в изобилии.

Но книга интересна другим: действительно подробным и достаточно качественным анализом проблем русского политического национализма. А это уже заслуживает внимания, поскольку (и тут с авторами невозможно не согласиться) национализм и в России, и в мире — одна из определяющих развитие политических идеологий.

Главный вопрос для авторов «Несостоявшейся революции»: почему в ключевые моменты русской истории (1917-й, 1991-й) русский национализм терпел сокрушительное поражение, отдавая лавры победителей, соответственно, большевикам и либералам: политическим и идеологическим группам, которые, по мнению авторов, олицетворяли собой антирусские и русофобские силы? В поисках ответа предпринимается экскурс в историю развития русского национализма и его взаимоотношений с российским государством, в нем (и опоре на него), казалось бы, заинтересованном.

Тут авторы приходят к парадоксальному выводу: интересы российского государства — в том имперском виде, в каком оно сформировалось со времен религиозного раскола в XVII веке, окончательно утвердилось при Петре I и существовало до 1917 года, не говоря уже о советском периоде, — на деле противоречили интересам русского народа. Более того, это государство подрывало жизненные силы русских, которых империя хищнически эксплуатировала во имя интересов имперской элиты, в значительной своей части потерявшей всякие связи с «титульным народом». А «начиная с николаевского правления любая модификация имперской идеологии в России… была враждебна русскому национализму. Это не исключало его использования… имперской властью и инкорпорирования отдельных националистических положений в официальный идеологический дискурс. Но в любом случае подобное использование строго дозировалось, носило функциональный характер, а русский национализм даже в “медовые месяцы” отношений с властью находился в зависимом [от власти] положении». Вывод: трагедия и главная вина русского национализма, в том числе его самого радикального варианта — черносотенства, в том, что, отвергнутый правящими классами российской империи, он сам не смог отвергнуть ни эти классы, ни идею империи. А западники-большевики со своей готовностью к радикальному ниспровержению системы социального и национального угнетения русского народа «оказались наиболее созвучны — причем в значительной мере произвольно, спонтанно, а не вследствие сознательного и целенаправленного подстраивания — глубинной, внутренней музыке русского духа».

Здесь можно засомневаться в спонтанности большевизма — достаточно вспомнить уровень теоретических дискуссий в левой среде всей Европы и среди большевиков, в том числе и по национальному вопросу: националистам такой и не снился. В каком-то смысле ситуация повторилась в 91-м: оказалось, что «западный вектор российского либерализма был вполне созвучен, изоморфен массовым настроениям русского народа». В то время как «буквально молившиеся на “народ-богоносец” националисты в действительности не доверяли ему, отказывая в праве самому решать свою судьбу», и цеплялись за остатки империи, когда она уже лежала в руинах.

Но этими обвинениями в адрес русского национализма авторы не ограничиваются. В запале «здоровой самокритики» они обвиняют его в «слабости интеллекта, дефиците воли и организационной импотенции», противопоставляя этому интеллект, волю и организационную мобилизацию большевиков и либералов. После всех этих справедливых филиппик в адрес националистов у неангажированного читателя естественно возникает вопрос: коли большевики и либералы так попали в резонанс настроениям русского народа, что он каждый раз отвергал претензии тех, кто называл себя русскими националистами, то, может, и приписываемая большевикам и либералам русофобия есть только болезненный фантом авторов и всех тех, кто называет себя русскими националистами? Это не снимает ни с либералов, ни тем более с большевиков вин за все те безобразия и преступления, которые совершались под их руководством. Но реальными русофобами, проповедующими ценности и цели, враждебные русскому народу — социальную несправедливость, империализм и антисемитизм, — глядятся из книги именно националисты.

Остается посоветовать авторам задуматься — и, возможно, поменять политическую ориентацию, а не призывать к новой национальной революции. Благо, отвергнув цели, проповедуемые традиционными «национал-революционерами», авторы предлагают в качестве таковых демократию и социализм. И действительно: не считать же за цель революции воплощение призыва бить по мордам, а не по паспортам.

• Впервые в истории США новорожденные белые американцы перестали быть большинством
• На ножах
• Усиление ультранационалистических настроений может стать концом общеевропейского проекта