Твердыня социализма37

• Максим Соколов

Двадцать лет назад, 9 ноября 1989 г., власти ГДР распорядились смягчить караульный режим на стенах, отделяющих Восточный Берлин от Западного. Отданное уже в агонии распоряжение имело следствием немедленное снятие караулов вообще. В ночь с 9 на 10 ноября стена перестала разделять город, к лету 1990 г. она была уничтожена и физически, лишь на пару месяцев пережив ГДР, которой не стало 3 октября 1990 г.

Так закольцевалась история. Вопрос о создании восточноевропейской сферы влияния СССР окончательно решался весной 1945 г. в Берлине близ Бранденбургских ворот. Спустя сорок четыре с половиной года в том же Берлине и возле тех же Бранденбургских ворот решился вопрос об упразднении этой сферы. После открытия внутригерманской границы поляки и венгры, начавшие демонтаж социализма, но до этого действовавшие весьма осторожно, включили и третью, и четвертую скорость. Чехи, болгары и румыны произвели свои бархатные и наждачные революции. К исходу 1989 г. Варшавский договор и СЭВ de facto прекратили свое существование.

Разумеется, для такого всемирно-исторического краха было довольно причин, в то, что страны народной демократии пребудут nunc et semper et in saeculis saeculorum*, мало кто верил, но такой эффект домино и сегодня, спустя двадцать лет, не может не впечатлять. Чтобы все повалилось так быстро, кроме важных объективных предпосылок нужно еще великой силы символическое событие, играющее роль спускового крючка. Но что же в новоевропейской культуре сильнее и символичнее, чем образ павшей Бастилии? С 1789 г., то есть два века подряд, образ укоренялся и укоренялся — и тут вдруг оно на экране телевизора во всемирно-исторических декорациях. Культурные переживания — слишком сильная вещь, чтобы такая картина не возымела действия, а руководство ГДР создало столь впечатляющий символ немецкого социализма, что если бы оно специально стремилось достичь максимального эффекта, мощнее символа не получилось бы.

Хотя официальное название стены было «антифашистское защитное сооружение», то есть нечто, предохраняющее от фашистского вторжения извне, вне официоза название не было употребительно по причине его несоответствия действительности. Притом что крепостная и тюремная архитектура имеют общие черты, а крепости использовались в качестве тюрем, есть существенная деталь, для понимания которой не надо быть великим знатоком фортификации. Крепостная стена дополняется рвами, заграждениями etc. с той стороны, откуда возможно ожидать наступления, — с тем чтобы наступление захлебнулось (или хотя бы ослабло) еще до штурма стены как таковой.

Вся антифашистская архитектура, включающая широкую полосу предполья на территории ГДР, еще до собственно стены, предполья, усиленного рядами колючей проволоки, минными полями, самострелами и караульными собаками, показывала всем и каждому, что под фашистами имелись в виду граждане ГДР, имеющие желание бежать в Западный Берлин, — на отражение их, и только их, все сооружение было рассчитано. Фильм Г. М. Козинцева «Гамлет» иные критики порицали за чрезмерную прямолинейность киноязыка — слишком много крепостных кадров там рифмовалось со словами «Дания — тюрьма», но что же сказать о той прямолинейности, когда все это не в кинематографическом Эльсиноре, но в миллионном Берлине? Причем не в качестве временных декораций, а навсегда — как это мыслилось Ульбрихтом и Хонеккером. Положим, железный занавес с надлежащими погранукреплениями не в одном Берлине и не в одной ГДР был, но тюремная стена, разрезающая огромный город и навсегда преграждающая путь к располагающейся в нескольких десятках метров запретной свободе, — такое крайнее раздражение души было только в Берлине. Лучшего способа капиталистической пропаганды было не придумать, и как же было в Западном Берлине не прозвучать вдохновенным речам Кеннеди («Ich bin ein Berliner») и Рейгана («Господин Горбачев, разрушьте эту стену!»). От такой картины поневоле вдохновишься.

Но то, что немедля стало очевидным и жителям Берлина, и заезжим президентам, никак не было очевидно вождям ГДР и их советским товарищам, поскольку те в 1961 г. всего лишь (как им представлялось) затыкали пробоину, грозящую быстрым разрушением ГДР. Мало того что успешного социалистического строительства при наличии дырки в границе нигде еще в мире не наблюдалось — а именно такой дыркой до 1961 г. был Берлин, на это накладывалась внутринемецкая специфика. С одной стороны, выбравший свободу обыкновенно сталкивается с многими трудностями — иной язык, иная культура, да и натурализация даруется не вдруг. В случае с Германией этих трудностей не было. Один язык, один народ, а гражданами ФРГ восточные немцы считались изначально. С другой стороны, переходившие на запад никак не оказывались (как это часто теперь бывает) гуманитарными захребетниками. Конец 50-х в ФРГ — эпоха экономического чуда, сопровождающаяся острейшей нехваткой рабочих рук и вынуждающая к завозу итальянцев, а затем турок. Свои немцы в любом случае предпочтительнее турок, то есть перед нами тот случай, когда переход равно выгоден и желателен как беглецу, так и принимающим его властям страны. При таком уникальном удобстве неудивительно, что за семь месяцев 1961 г. в ФРГ перешло 200 тыс. душ. Владения Ульбрихта стояли перед прямой угрозой обезлюдения.

«Антифашистский защитный вал» вроде бы решил эту проблему, однако с двумя небольшими «но». Защитное средство оказалось, во-первых, не поддающимся укрыванию и маскировке, но торчащим как длинный шест и всем показывающим характеристическую особенность социализма. Соответственно и умножая любовь к социализму на протяжении всех двадцати восьми лет своего существования. Во-вторых, это оказалось средство, не поддающееся плавному скручиванию. Оно скручивалось только вместе с государством, которое его изобрело. Такова бывает цена сиюминутно удобных решений — причем не только в области фортификации. Создать в ходе антифашистских поисков что-нибудь столь же неукрываемое и столь же нескручиваемое — дело вполне возможное. Тем более при постоянном творческом поиске. Далее см. историю ГДР. 

• О культуре
• Спустя два года после предоставления первого пакета помощи Греции риск выхода этой балканской страны из зоны евро высок как никогда. Поиск сценариев выхода из кризиса — или распад, или новый виток интеграции — активизируется по мере усугубления проблемы. Хватит ли у европейских политиков воли и времени?
• Смена президента в Сербии никак не отразится на внешней политике государства. Белград продолжит сдавать Косово и делать упор на евроинтеграцию