Живой труп4

• Наталия Курчатова

Писатель — не что иное, как «обезьяна дьявола», сообщает Пелевин в романе «T». Именно «чертова дюжина», то есть тринадцать лет, потребовалось автору для того, чтобы выйти на своего рода приквел «Чапаева и Пустоты», книги, которая и вынесла его на волну популярности.

Формальной общности у этих двух историй немного — похоже, она исчерпывается галлюцинацией Петра Пустоты с заледеневшей рекой Стикс в «Чапаеве» и промелькнувшим в последней трети «T» молодым Василием Ивановичем, который учится на кавалериста. По сути же новая пелевинская вещь — еще один вариант толкования национальной исторической практики как комбинации различных степеней солипсизма. Как-то раз один знакомый философ предложил довести известный радикальный лозунг «Россия — всё, остальное — ничто» до логического совершенства; в его варианте он звучал бы как «Россия — всё, остального не существует». В пелевинском варианте сама Россия если и существует, то в довольно специфическом агрегатном состоянии. Этим в свое время зацепил «Чапаев», в котором сопоставлялись до сих пор философски недоосознанная ситуация Гражданской войны и распада внешне единой империи на множество реальностей и ситуация 90-х с распадом реальности уже советской.

«Т» подытоживает работу, которую Пелевин последовательно проводил в романах последних лет, работу по осознанию современной русской ситуации как еще более фантомной — современный мир как призрак призрака. Точно так же, как литератор — «обезьяна дьявола», тот — «обезьяна Бога»; но и с высшей инстанцией все достаточно зыбко.

«Колоссальным имиджевым и метафизическим уроном на самом фундаментальном уровне» грозит церковным иерархам один из персонажей, участник команды литературных «негров», сочиняющих поделку про «графа Т.», и Пелевин от щедрот выполняет его обещание, выводя монотеистические религии из оккультных практик египетских жрецов, которые тайно почитают кота-гермафродита. Походя достается и некогда столь любимому буддизму: «Если к подошве прилипла этикетка от нарзана, это не значит, что в прошлой жизни ты был бутылкой нарзана», и «эта система взглядов уже через два сеанса дает возможность любому конторскому служащему называть всех остальных людей клоунами».

Сопоставляя «Чапаева» и «Т», замечаешь, насколько сильно Пелевин эволюционировал в сторону сатиры. Психологической архитектурой персонажей он никогда особо не увлекался, но вот рисунок отдельных сцен, баланс естественных эмоций в фантасмагорических, по сути, ситуациях — это пелевинское. Возможно, оттого его романы при всей нарочитости «швов наружу» оставляли неожиданное ощущение живого единства. Теперь же он уже почти ничего не придумывает всерьез, только генерирует остроты и шизофренические ереси — со слабой надеждой, что им доведется перещеголять действительность с возвращенным на центральное телевидение Кашпировским, битвами экстрасенсов и социальными группами типа «мы, Овны». Все эти казусы родом именно оттуда, из девяностых, ровесники пелевинского «Чапаева», но если тогда это воспринималось как бред, эффект высокой температуры общества в острой фазе заболевания, то теперь напоминает привычную отрыжку язвенника, с которой все как-то живут — и ничего. То провинциальный батюшка провозгласит убийство вероотступников «нормой милосердия», то в Питере на болотах решат возвести четырехсотметровую дуру на радость и в назидание потомкам… А Пелевин с обер-прокурором Победоносцевым как главой секты котопоклонников-содомитов и двумя башнями — «силовой и либеральной», а это ведь уже даже на метафору не тянет… скукота!

Чем черт не шутит, может, отсюда и это отдающее самоедством определение писательства как «самого темного греха», отсюда и «расправа» со знаменитыми предшественниками: мечтательность и неуемная фантазия как движительная сила национального характера в отсутствие позитивного выхода именно что плодит болезненные, а то и чудовищные фантомы.

И если граф Т[олстой] у Пелевина просто карикатура на «акунинский пласт», «железная борода» и простодушный убивец, стремящийся неведомо зачем в Оптину пустынь, то Достоевскому досталась миссия потребителя водки, колбасы и мертвых душ в банальной стрелялке. Литераторы в романе предстают либо самонадеянными марионетками, которых век капитала опростил донельзя (до потребительского уровня), либо продажной обслугой. Первые нелепы, вторые — мерзки. Первые, ко всему прочему, служат питательной средой для вторых. «Главная культурная технология двадцать первого века, чтобы вы знали, это коммерческое освоение чужой могилы. Трупоотсос у нас самый уважаемый жанр, потому что прямой аналог нефтедобычи. Раньше думали, одни чекисты от динозавров наследство получили. А потом культурная общественность тоже нашла, куда трубу впендюрить. Так что сейчас всех покойничков впрягли. Даже убиенный император пашет, как ваша белая лошадь на холме. И лучше не думать, на кого».

Честно говоря, даже не хочется предполагать, кем себя предполагает в данной цепочке писатель Пелевин. И в таком случае — да, лучше мир как видимость, чем как известный оксюморон. Но — «Кладбище музейного кладбища тянется за пустырем / И после долгой практики превращается просто в луг».

Умный и искренний, очень едкий, а местами — на редкость для Пелевина прямолинейный роман в целом производит крайне нелепое впечатление. Творческий метод Пелевина, пожалуй, можно емко охарактеризовать как гротескный портрет реальности, но гротеск с гротеска — это уж как-то слишком. Но поскольку другой реальности у нас пока не предвидится, то и другого Пелевина тоже.

• Сестра Еинга
• Москва: как посмотреть
• По другую сторону красоты