Слово и дело гарантово7

• Максим Соколов

Сенсации электрического интернета быстролетны, и выступивший со смелыми разоблачениями милицейских злоупотреблений майор Дымовский, повинуясь законам виртуальной реальности, перестал быть львом настоящей минуты. Провозгласив в своей интернет-колонке: «Я хочу поднять народ, и народ уже поднялся... Путина я больше не считаю нормальным мужиком. Он реально лох!.. Мне нечего бояться», майор отбыл в г. Кыштым Челябинской обл., где на пороге храма объявил: «Меня благословил народ русский!»

Sic transit. Те, кто постарше, должны помнить «народного полковника» (самоназвание) В. Г. Уражцева, также успевшего побывать львом, стать народным депутатом РСФСР и безвозвратно кануть в Лету. По своим деловым и политическим качествам туда, скорее всего, канет и народный майор, но прежде он уже успел стать первооткрывателем ящика Пандоры. По благословению русского ли народа, премудроковарных ли политтехнологов, но из ящика попёрло с ужасающей силой: у майора явилось множество последователей. Провинциальные милиционеры, прокуроры, следователи и главы местных администраций, вдохновившись почином, стали размещать в интернете видеоролики с сообщениями о чрезвычайных зло­употреблениях, причем, следуя давнему завету В. В. Путина, они старались быть конкретными и выкладывали адреса, пароли, явки.

В чем уже заключалась принципиальная новизна.

Сама идея сообщить — верховной ли власти в форме петиции, доноса, падания в ноги, согражданам ли в виде подметного письма — о творящихся злоупотреблениях до крайности не нова. Униженные и оскорбленные, а равно и кающиеся тяготеют к коммуникации. В художественной и мемуарной литературе мы издавна знаем такие примеры. Капитанская дочка Маша Миронова, приехав в столицу просить за жениха Петрушу, встретила в дворцовом парке даму, лицо которой, «полное и румяное, выражало важность и спокойствие, а голубые глаза и легкая улыбка имели прелесть неизъяснимую». Сперва дама говорила: «Императрица не может его простить. Он пристал к самозванцу не из невежества и легковерия, но как безнравственный и вредный негодяй», однако Маша ее разубедила.

Сын дамы, вступив на престол, скрутил в бараний рог губернаторов, затем «вывесил ящик для жалоб и писем перед своим замком, потому что ведь он, а не кто другой был отцом отечества. Сначала ящик пустовал — и это его огорчало, потому что отечество должно разговаривать с отцом. Потом в ящике было найдено подметное письмо, в котором его называли: батька курносый, и угрожали». Произнеся: «Курнос, сударики, точно курнос», он велел ящик снять.

Наконец, внук дамы столкнулся с тем, что генерал-губернатор Западной Сибири Пестель был настоящий римский проконсул, да еще из самых яростных. Он завел открытый, систематический грабеж во всем крае, он купцов первой гильдии держал по году в тюрьме, в цепях, он их пытал. Какой-то тобольский мещанин, окольными путями добравшись до Царского Села, подал государю грамоту со словами: «Прикажите лучше меня запереть в острог. Разговор мой с Вашим Величеством не останется в тайне — меня убьют».

Впрочем, о случаях доносов, информосов, подметных писем и подаваемых наверх трактатах о всеобщем благоустроении что же и говорить. В России всегда хватало и безвинных жертв, и боевых доносителей, и уездных Сен-Симонов. Однако от Гостомысла до сего дня поток соответствующих документов был закрытым для постороннего глаза, что позволяло его регулировать для внутреннего обращения. Иногда жалоба выплывала на поверхность, а которая не выплывала — мы про них и не знаем. В какой мере давать ход жалобам, зависело от властных инстанций. Очевидно, что в бериевский «антипоток» 1939–1940 гг. доносы имели несколько меньшее действие, нежели в ежовщину 1937–1938 гг., хотя бы потому, что тюремная промышленность была не в состоянии обработать такое количество доносов и жертв, и ее ход был несколько приостановлен. Известное объявление парижского гестапо 1941 г. о прекращении приема доносов также вряд ли было вызвано излишним гуманизмом учреждения — оно просто захлебнулось.

Случаи нерегулируемой подачи заявлений, на которые власть должна безусловно реагировать, довольно редки. В. К. Буковский описывает случай того, что теперь назвали бы флешмобом: в начале 70-х гг., решив обыграть тот факт, что депутат был безусловно обязан отвечать на письма трудящихся, политзаключенные взялись писать жалобы депутатам Верховных Советов, дояркам, оленеводам etc. Те, хотя бы и формально, должны были реагировать, что приводило к перенапряжению канцелярий. В описании Буковского доярки и оленеводы предстают агентами регулярного государства, которые даже и зэку обязаны отвечать (что есть как бы и не похвала СССР), но в любом случае мощность флешмоба была явно недостаточна, чтобы парализовать большую бюрократическую машину.

Более интересен существовавший в XVII–XVIII вв. институт «Слова и дела государева», когда произнесение вслух вышеописанных слов возлагало на власти безусловную обязанность снять показания с ведающего Слово и Дело и тщательнейшим образом их расследовать — неисправность равнялась недонесению, т. е. соучастию в злоумышлении, и влекла неприятные последствия. Опять же и сам вскричавший себя несколько подвергал. Бытовые трудности майора Дымовского («Живу на какой-то рэперской хате с музыкантами, которые пиликают на скрипке целыми днями») довольно комфортабельны по сравнению с буднями Преображенского приказа. Охотников пофлешмобить было немного.

Нынешний поток правоохранительных видеороликов создает ситуацию «Слова и дела», донесение о чрезвычайных злоупотреблениях необходимо изучать — но без рисков старинного времени. В сочетании с открытой публичностью и неконтролируемостью потока, ибо это интернет. Для власти и для гаранта тут выбор между машиной захлебнувшейся и машиной уже ни на что не реагирующей.

Возможно, это лишь одно из первых последствий того положения дел, когда гласность вольно фонтанирует через интернет и только через интернет, все же прочие механизмы безнадежно проржавели.  

• О культуре
• Спустя два года после предоставления первого пакета помощи Греции риск выхода этой балканской страны из зоны евро высок как никогда. Поиск сценариев выхода из кризиса — или распад, или новый виток интеграции — активизируется по мере усугубления проблемы. Хватит ли у европейских политиков воли и времени?
• Смена президента в Сербии никак не отразится на внешней политике государства. Белград продолжит сдавать Косово и делать упор на евроинтеграцию