Свидетель эпохи2

• Елена Борисова

— Владимир Николаевич, зачем вы написали авто­биографию?

— Один мой приятель когда-то совершил поступок, который ему показался смелым. И автобиографию он начал с того, что написал: вот что я сделал и теперь могу рассказать о себе. Я сказал ему тогда, что это очень глупый повод для автобиографии. А вот будет неглупо, если скажешь: я прожил сорок пять лет (ему тогда было сорок пять), кое-что видел и могу рассказать. А поскольку я прожил почти в два раза больше, много чего видел и мне есть что рассказать о времени и людях, то вот и написал. Я же свидетель расцвета советской системы, ее угасания, конца, диссидентства. Ну и об эмиграции.

— Тяжело было в эмиграции?

— Оказалось, что я не был внутренне к ней готов. К тому, что меня вышлют. И когда попал на Запад, то был в большом шоке — не говорю, что это было плохо или хорошо, просто такой опыт у меня случился. Но сначала было очень тяжело. Как если глубоководную рыбу вдруг взять и поднять в верхние слои… Ей будет очень тяжело, потому что она привыкла к постоянному давлению, а здесь его нет. Еще и язык, конечно. Очень хорошо помню первые дни в Мюнхене, как ездил на машине, блуждал и приходил в ужас: Шванталлерштрассе, Шляссхаймерштрассе… Все на букву «ш». И пока прочту название, я эту улицу уже проехал. И от этого обилия латинских букв так уставал, что прибегал домой, хватал Чехова и — о, счастье, русские буквы, русская речь!

— А свободу ощутили?

— До сорока восьми лет я жил в стране, где писатель был востребованной фигурой. И все равно, был он угоден власти или неугоден. Можно было быть отверженным властью, но не читателем, и знать, что ты кому-то нужен. Что имеешь влияние на умы читателей. А тут приезжаешь, а тебе говорят в Америке: «А что такое? Литература — это всего лишь вид развлечения». «Писатель? Ну и что? А вот он — дворник». Я как-то познакомился там с одним человеком, крупным физиком, и спрашиваю: «Что вы читаете?» А он: «Ничего. Времени не хватает». Я сначала очень удивлялся: у нас в России, мне кажется, до сих пор люди стыдятся признаться, что не читают. А там… И представление, что литература — вид развлечения, внедряется в сознание. И люди уже не видят разницы между литературой серьезной и другой. И ищут не материала, над которым можно задуматься, погрустить и поплакать, а хотят, чтобы пощекотало.

— Недавно провели исследование, и выяснилось, что в России ничего не читает тридцать шесть процентов населения…

— А раньше, интересно, какая была статистика? Вот говорили, что много народу в метро читало. Как ни зайдешь в вагон — все с книгами сидят… А я помню, что тогда читали: «Неделю», «Советский спорт», в лучшем случае «Литературную газету», которая в те времена была действительно литературной. С книгами не особенно много было народу. И сейчас то же самое, только газеты другие.

Лично мне кажется, что без литературы жить нельзя. Но на Западе я вижу другую картину. Может, дело в том, что у них была шире свобода выбора.

— Политического?

— Нет. Выбора вообще. Когда можно пойти в церковь или к психологу. И там, а не в книгах, найти ответы на свои вопросы. Ну что ж. И общество живет как-то. И нравственные законы соблюдает. Там люди меньше, чем у нас, воруют, меньше берут взяток. И выходит, что можно иметь великую литературу и быть способными на ложь и воровство. Не знаю, в чем тут дело. Может, церковь у них всегда была сильная, а у нас над попами смеялись, не говоря уже о том, что потом с ними сделали... Может, дело в том, что за устройством западного общества — три тысячи лет усилий лучших умов человечества, когда законы обдумывались и совершенствовались. И по этим законам гораздо удобнее жить, чем без них. А у нас многие думают, что законы просто мешают.

— А вот на Западе, с этими их законами, разнузданности больше.

— Я сначала был удивлен, что в Германии могут показать по телевизору голых людей. А потом думаю: ну и пусть показывают. Пусть знают, что есть голые люди что и с этим можно жить!

— Мне не очень близка эта ваша идея…

— В газете «Русская мысль», когда я только приехал на Запад, была дискуссия, оттолкнувшаяся от Солженицына, который говорил, что Запад — это сплошной разврат и порнография. А Владимир Буковский тогда написал: «Конечно, взрослому это смотреть скучно, но лет до четырнадцати — почему бы и нет?» Но если серьезно, то эти представления о разврате тамошнем сильно преувеличены. В той же Германии все издания «для взрослых» никогда не лежат на виду и их не дадут в руки детям. На фильмы «для взрослых» никто не ходит, разве только турки. Да и им уже неинтересно. Раньше советские люди бежали целыми делегациями, а теперь это уже не Советский Союз, а Россия. И россияне уже туда не бегают.

— Вы читаете современную русскую литературу?

— Не читаю. Точнее, недочитываю. Книг выходит много, и я много раз открывал их с нормальным читательским желанием добраться до конца. Но не получается, не захватывает, неинтересно. Я бросаю и возвращаюсь к классике. Только что перечитал «Анну Каренину» и в очередной раз заворожен. Невероятная глубина, великая литература. Гоголя перечитываю, Чехова. Не знаю, что такое с современной литературой.

— А как вам сегодняшняя Россия?

— По сравнению с тем, что было при советской власти, люди сильно изменились. Стали доброжелательнее. Многие поездили, увидели, как живут за границей. И информации сейчас много. Ведь раньше жили, как в закрытом сосуде. А теперь хоть и могут без демократии, но знают, что она для чего-то нужна. И свободы какие-то вроде нужны. Когда меня исключали из Союза писателей, одна писательница кричала: «Войнович заботится о каких-то правах! А зачем ему права? Какие? Вот мне никакие права не нужны!» А сейчас не представляю, что какой-то человек, даже самый темный, такое скажет.

Раньше, в мое время, люди были в массе менее образованные. И было принято говорить: «А, ну это не с нашими головами… Там, наверху, знают, как лучше, и выберут и решат правильно». Сейчас все-таки выбирают. И, мне кажется, понимают, что развития страны как цивилизованного общества не может быть без реальной демократии и реальных свобод.

— Часто можно услышать, что демократии наелись в девяностые…

— Была сделана попытка повернуть общество. Но оказалось, что не готовы ни власть, ни народ. Случился экономический перелом. Страна переживала бедность и трудности. И все превратилось
в хаос. Кроме того, представления о демократии оказались дискредитированными. В демократы пошли люди, которые ими не были. И воры объявили себя демократами, и люди из КГБ. И людям внушали, что это и есть демократия — хаос, вот весь этот ужас… И народ резонно сказал: если так, то нам это не нужно.

— Хотите сказать, что люди настолько внушаемы?

— Если людям говорить, что жизнь у них ужасная, — она ужасная. Если говорить, что все не просто нормально, а что они живут очень хорошо, то они и будут жить хорошо. Вот в пятьдесят каком-то году, после смерти Сталина, когда в колхозах отменили трудодни и начали наконец платить какие-то копейки, я снимал комнату у одной женщины в деревне. Во Владимирской области. Она получала от колхоза тридцать копеек, и у нее было три дочери, которые тоже работали в колхозе. И у них была одна пара туфель на троих. И когда они вечером ходили на танцы, то надевали эти туфли по очереди. Одна танцует — две сидят. А потом менялись. У той женщины был огород и корова, и я еще платил за постой пятнадцать рублей. И вот как-то она слушает передачу о забастовке рабочих в Америке и говорит мне: «Жалко их. У меня вот огород и корова, а у них ничего нет. В нищете живут».

Люди внушаемы. Я где-то я читал об одном эксперименте: человеку включали красный свет и говорили, что это зеленый. И так много раз. И через некоторое время он сам стал говорить, что это зеленый. Он его таким видел.

— А на Западе ничего не внушают?

— Там другое. Скажем, в Германии есть такая вещь, как корпоративные интересы, и то, что я называю предвзятым мнением. Вот, например, мнение о порядках в какой-то стране. Когда в России была перестройка и у людей случались всякие бедствия, немцы любили изображать русских как совершенно несчастных, бедных и потерявшихся. Телевидение — не первый, конечно, и не второй канал, которые довольно серьезны, а какой-то другой — в новостях инсценировали похороны бомжа. Завернули человека в газеты и положили в могилу.

— В каком смысле инсценировали?

— В прямом. Это был живой человек. А когда одна немка, которая стажировалась на телевидении в России, захотела дать какой-то положительный материал для германского телевидения, ей сказали: не надо, потому что зритель ожидает другого! А сейчас там очень популярны истории про новых русских, которые ходят с чемоданами денег. Понятно, что все они уже с карточками ходят, но немцы любят, когда русские достают деньги из-за пазухи. Зритель диктует.

Или вот, когда я только приехал в Германию, мне пришлось давать много интервью. И один журналист из «Штерна» расспрашивал все о моей жизни. Я рассказал, что родился в Душанбе, что был пастухом, рабочим, писателем, что не был принят в Литинститут, потому что фамилию Войнович посчитали еврейской.

Американцы не думают так много о русских, сколько русские думают о них. Ну Россия… Ну слон идет и идет…

— А какая она на самом деле?

— Сербская. У меня мама еврейка, а папа — серб, и много родственников в бывшей Югославии. Да и фамилии Рабинович и Войнович имеют разные корни… Так вот, «Штерн» напечатал, что я еврей и за это был гоним в СССР. Это попало в какие-то справочники, и стали писать: «Владимир Войнович, простой азиатский рабочий, отягченный еврейской фамилией, вынужден был бежать из СССР». Бред какой-то. Я им объяснял, что антисемитизм в Советском Союзе, конечно, есть, но он не принял такой формы, которая была у вас в Германии.

— Опять ожидание зрителя?

— Очень им приятно было узнать, что где-то есть антисемитская страна, почти такая же, какой была Германия. А я все время объяснял, что меня преследовали по другой причине, что я политический эмигрант. И стало потихоньку объективное появляться. И вот наступает мое шестидесятилетие — а приехал я в Германию, когда мне было сорок восемь лет, — и приносят газету. Где читаю: такому-то шестьдесят лет, там-то будет его вечер, где прозвучит настоящая русская речь. А дальше анонс: таджикский сатирик будет читать свои произведения. Ну что тут поделаешь…

Но такое я наблюдал только в Германии. В Америке все серьезно и профессионально. И вообще, то, что мы здесь называем общим словом «Запад», на самом деле много разных миров и разных мировоззрений.

— Как вы думаете, почему мы так настороженно относимся к Западу в лице Америки?

— Это односторонний интерес. Американцы не думают так много о русских, сколько русские думают о них. Ну Россия… Ну слон идет и идет…

А мы? Может, из-за старых каких-то суеверий. Древних страхов, что есть какие-то люди, которые придут, отравят твой колодец, наведут порчу, угонят скот или причинят еще какое-то зло. А может, людям просто так интересней жить. Как в детстве, когда играешь в белых и красных и думаешь: вон, белые притаились за тем стогом и сейчас ка-а-ак выскочат! Но это — детское…

• Сестра Еинга
• Москва: как посмотреть
• По другую сторону красоты