На разрыв аорты

Михаил Эдельштейн

Великая пианистка относилась к людям, как к музыке: страстно и требовательно

Юдина Мария. Нереальность зла. Переписка

Существует известная легенда, запущенная, кажется, Соломоном Волковым со ссылкой на Шостаковича. Однажды Сталин услышал по радио, как Мария Юдина играет Моцарта. Исполнение настолько понравилось вождю, что он потребовал немедленно доставить ему пластинку. Оказалось, однако, что пластинки с этой записью не существует, а по радио шла трансляция концерта. Той же ночью Юдину подняли с постели и привезли в студию, где она в сопровождении столь же экстренно разбуженных оркестрантов исполнила Моцарта, так сказать, на бис. Пластинка вышла в нескольких экземплярах, и восхищенный Сталин, прослушав ее, приказал передать Юдиной 20 тысяч рублей — огромную по тем временам сумму. Пианистка пожертвовала деньги в храм и пообещала вождю молиться за то, чтобы Господь простил ему многочисленные прегрешения и кровь невинно убиенных. История это, скорее всего, имеет мало общего с реальностью. Зачем, спрашивается, было везти Юдину среди ночи в студию, если можно было попросту растиражировать запись, сделанную на радио?

Однако вне зависимости от степени фактической достоверности эта байка очень точно передает суть репутации Юдиной в массовом интеллигентском сознании. Ее воспринимали как человека не от мира сего, как жену-мироносицу и «добрую самарянку» одновременно. Как того, кто отрекся от житейских благ, живет в сфере духа и без страха говорит правду в лицо земным владыкам. И как великую юродивую.

На этот имидж работают и другие популярные истории о Марии Юдиной: о том, что она была катакомбной схимонахиней, спала в гробу, на сцену выходила в кедах и т. д. Публике всегда приятно видеть в своем кумире вдохновенного безумца: глаза горят, волосы всклокочены…

При чтении томов переписки Юдиной (а их на сегодня вышло шесть, «Нереальность зла» — шестой) этот образ не то чтобы исчезает совсем, но корректируется и нюансируется. Становится понятно, например, что гроб, по всей видимости, такая же выдумка, как и концерт для Сталина. А кеды (то, что потом стали называть кроссовками) действительно были, но объяснялись не юродством, а бедностью на грани нищеты.

Разговоры о деньгах — едва ли не самая частая тема в переписке Юдиной середины 1960-х. Покупка квартиры обернулась многолетними долгами, приходилось занимать и перезанимать, чтобы расплатиться с наиболее нетерпеливыми кредиторами. А с заработками неожиданно стало совсем плохо — с весны 1963 года пианистке запретили выступать с публичными концертами. Непосредственным поводом для запрета послужил донос педагогов Хабаровского музыкального училища, обвинивших Юдину в пропаганде композиторов-формалистов. В подтексте, вероятно, многое другое — от дружбы с Пастернаком и митрополитом Сурожским Антонием, которого она величала светочем всего православного мира, до общения с эмигрантами (сама Юдина добавляла к этому перечню еще еврейское происхождение и нескрываемое православие). Свою профессорскую пенсию она по-прежнему тратила на помощь друзьям и случайным знакомым, себе не оставляя практически ничего. Плюс болезни, операции, многомесячные больницы, при всей бесплатности советской медицины тоже требовавшие изрядных расходов.

Вообще, быт и дух переплетены в письмах Юдиной чрезвычайно тесно. Вернее, всякий бытовой повод переносится в область духа, одухотворяется. Почти с одинаковой страстью она пишет о своих кошках, о книгах по хирургии, которой увлеклась в этот период, о музыке или о вере. Удивительно, но в ее огромном эпистолярии практически нет проходных писем. Кому бы и о чем ни писала Юдина, она существует на эмоциональном, интеллектуальном, духовном пределе, в каждой строчке ощутим порыв неукротимого темперамента. Даже казенные письма — в издательство, в консерваторию, на абонемент Ленинки — не становятся исключениями.

Если пытаться по опубликованным письмам кратко обозначить доминанту личности Юдиной, то это, конечно, не юродство, а духовный максимализм, сообщающий исключительный драматизм ее отношениям с друзьями, родными, с церковью. В середине 1963 года умирает ее духовник, протоиерей Николай Голубцов, из храма Ризоположения на Донской, и она больше полутора лет остается без причастия, потому что не может найти себе нового духовника. Мучительная потребность в диалоге, в разговоре «обо всем» сочетается с невозможностью найти собеседника, готового с той же прямотой обсуждать последние вопросы и открывать свою душу. Тому, кто настолько «горяч», все кажутся едва «теплыми» — отсюда постоянные обвинения старинных друзей в «измене».

Особенно драматично развиваются в эти годы отношения Юдиной с Бахтиным, с которым она была знакома и дружна еще по Невелю, с 1918-го. Письма к нему очень напоминают те, что писала всегда пылавшая Цветаева, когда не находила в адресате ответного горения и убеждалась, что произошла очередная «невстреча». У Марии Галиной есть замечательное стихотворение «Переписка Бахтина с Турбиным», где обыгрывается отсутствие диалога: Турбин о литературе, а Бахтин — о хтоническом ужасе. Но в переписке с Юдиной происходит смена амплуа, и в роли Турбина выступает уже сам Бахтин…

Научная подготовка и издание шести томов переписки — подвиг Анатолия Кузнецова, посвятившего изучению и систематизации наследия великой пианистки сорок лет и едва ли не в одиночку создавшего советское и постсоветское «юдиноведение». Без малого год назад Анатолий Кузнецов умер, но работу по собиранию и комментированию переписки он, насколько известно, довел до конца. Так что можно надеяться на появление заключительных томов, представляющих письма Марии Юдиной и ее корреспондентов конца 1960-х годов (Юдина скончалась в 1970-м).

Юдина Мария. Нереальность зла. Переписка 1964–1966 гг. — М.: Росспэн, 2010. — 677 с. Тираж 800 экз.

Статьи на тему: «Литература»