Социальный дарвинизм

Книги
«Эксперт» №21 (755) 30 мая 2011
Переходный Прилепин: от героя к писателю через «Обезьяну»
Социальный дарвинизм

С восприятием новой книжки Прилепина тот же казус, что при наборе в поисковике: «прилепин черная обезьяна»: как бы журналист или просто преданный читатель не уговаривал себя не думать о ней, все равно в уме вертится вопрос о тождественности автора этой самой «обезьяне», собственному герою. И Прилепину очень трудно от этого дурацкого и к литературе прямого отношения не имеющего вопроса отмахнуться. Обаяние его книг почти неотделимо от обаяния личности, так вышло, что Прилепин прямиком угодил в пустовавшую нишу культурного героя. Все сошлось: романная биография ветерана двух чеченских войн, народника и оппозиционера и романы об этом — «Патологии» и «Санькя», положительный образ молодого многодетного отца и «пацанский» характер, мужество и сентиментальность, образованность и простота. Кроме шуток, образ, способный консолидировать нацию. Удивительно, что никто еще не додумался списать с Прилепина нового киногероя — после «Брата» Данилы Багрова эта вакансия до сих пор свободна.

И вот тут происходит облом. В новом романе лирический герой мечется, как щепка в проруби, между семьей и любовницей, испытывает сложные чувства по отношению к собственным детям и панику перед лицом нового мира, частной метафорой которого становятся детки-индиго наоборот, то есть вместо новых способностей у них отсутствуют некоторые старые, а именно — способность к состраданию и различению добра и зла. Прилепин твердит, что он вообще-то писатель и сочинил роман, а не произвел сколок с собственной биографии, но зрительный зал кричит «Не верю!» и продолжает переживать за автора, как за любимого героя: что же там будет в следующей серии, вернется ли на путь истинный или так и заблудится в трех соснах?..

«Обезьяна» действительно написана изнутри этого нового для Прилепина личного мира. Со смещенным центром тяжести и где-то сдвинутыми, а где и отсутствующими представлениями о нравственности. Хотя наиболее отталкивающие моменты связаны как раз не с героем и даже не со странными детьми. Первый, при всех своих косяках, вполне по эту, «человеческую», сторону добра и зла — классически мятущаяся личность («Когда я потерялся, вот что интересно...» — такими словами начинается роман). Вторые — будто инопланетяне или животные, знакомство с которыми происходит в тайном зверинце, куда помещены террорист Радуев, женщина-бомж, передавившая шестерых собственных младенцев, ну и эти дети, которые «в силу, так сказать, ангельской своей природы просто не понимают, что такое жестокость».

Похоже, дети-убийцы в романе — образ скорее служебный, хоть и удачно распространяющийся из сферы индивидуально-психологической в социальную. Каким образом? Как известно, ребенок вне общества, как правило, имморален. И именно эпизоды с участием этого «общества», одна из функций которого передать новому поколению представление о нравственности, с ненавязчивой точностью срисованные Прилепиным, удручают в наивысшей степени. Будь то привокзальная шобла проституток, кавказцев-сутенеров и ментов или жители нехорошего дома в ма