На ура не было сил…

Общество
«Эксперт» №24 (758) 20 июня 2011
Крестьянская армия шла через немецкие деревни с каменными домами, с ухоженными палисадниками, с молочными бидонами, которые, несмотря на войну, дожидались проезда наполнявшего их молочника, с унитазами, которых большая часть наших солдат никогда не видела, и удивлялась, зачем они при такой жизни затеяли войну с нищей Россией
На ура не было сил…

Семьдесят лет со дня начала войны. Снова неизбежные обсуждения — кто виноват, кто прозевал, почему столько потерь, почему отступали до Москвы. Наверное, от этих обсуждений никуда не деться. Хотя, с другой стороны, почему-то мы в последнее время, даже отмечая победы, говорим только о наших поражениях. Но мне захотелось взглянуть на войну глазами рядового ее участника. Это будет пристрастный личный взгляд. Но ведь та война — это личное дело миллионов наших граждан, миллионов их детей и внуков. Ожесточенность споров о войне в странах бывшего СССР, которых нет ни в одном другом государстве Европы, только подчеркивает особый характер этой войны для всей нашей бывшей Родины.

Мой отец, исключенный из партии и сосланный в Семипалатинск, с первого дня войны бомбил кого только можно телеграммами с просьбой призвать его, но был призван только после окончания срока ссылки в конце 43-го года, а попал на фронт в начале 44-го. Слово «патриот» было не из его лексикона. Он с иронией рассказывал о своем приятеле, делегате Х съезда партии, который написал в графе национальность — «космополит». Но, выбирая между патриотом и космополитом, папа, наверное, выбрал бы второе. Он ненавидел Сталина и был предан идее интернационализма, которую воплощал для него Советский Союз, и он должен был защищать эту идею и страну, ее олицетворявшую, несмотря ни на что. Даже если от идеала мало что осталось. И, конечно, для него не было вопроса, кто виноват в этой войне. Сталин был для него ужасное зло, Гитлер — зло абсолютное. Сталин был зло, прикрывавшееся лозунгами добра, — возможно, потому что он все-таки понимал разницу между добром и злом. Гитлер этой разницы не понимал. Не знаю, читал ли папа воспоминания Черчилля, но уверен, что он подписался бы под его словами: «Дело каждого русского, сражающегося за свой очаг и дом, — это дело свободных людей и свободных народов во всех уголках земного шара».

В Семипалатинске война стала заметна, когда появились беженцы в основном из Белоруссии и Украины. В том числе и евреи с присущим им гортанным говором, выделявшим их из толпы. Таких до этого в Семипалатинске не было. Когда их стало много, возникли какие-то темные люди, особенно на рынках, которые бросали в толпу фразы, что в войне виноваты евреи, и растворялись. Толпа шушукалась. Стало страшно ходить на рынок. Пока в один сентябрьский день по всему городу не были развешаны объявления, что по приговору Особого совещания за распространение пораженческих и антисемитских слухов расстреляна гражданка N. Шушуканье и косые взгляды сразу прекратились.

На войне папа прошел путь от рядового до старшины, от пехотинца до сапера, потом артиллериста и, наконец, разведчика в дивизионной разведке. Он иногда говорил: «Мне повезло три раза в жизни: что участвовал в революции, что не расстреляли в 37-м и что попал на войну». В середине 43-го, когда после освобождения Ростова-на-Дону стало известно об уничтожении aвсех родственников, оставшихся в Ростове, включая четырехлетнюю племянницу, он написал сестре,