Меланхолия под лунами

• Екатерина Бирюкова

Мультикультурный фестиваль «Территория» с 2006 года проходил в Москве, а начиная с 2009-го путешествует по разным городам России. Среди его учредителей актер Евгений Миронов и режиссер Кирилл Серебренников. Куратор музыкальной программы — дирижер Теодор Курентзис, он стоит у истоков специального проекта фестиваля, который пройдет в начале сентября в Зимнем театре Сочи под эгидой Культурной олимпиады «Сочи-2014». Проект называется «Полнолуние», и главное его событие — музыкально-сценическая композиция на основе двух сочинений Алексея Сысоева. В постановке задействован международный состав артистов, специализирующихся в экспериментальных жанрах сценического искусства и смежных с ним областей. Среди участников — виртуоз «экстремального вокала» Наталья Пшеничникова, перкуссионист Владимир Тарасов, танцовщик Такетеру Кудо, электронщица Sachiko M, Московский ансамбль современной музыки под управлением Федора Леднёва.

В качестве режиссера здесь выступает молодой экспериментатор Филипп Григорьян. Он поставил в Москве драматические спектакли «Новый год» и «Третья смена» (спектакль выдвигался на «Золотую маску»), сделал несколько работ в Перми в рамках инновационного театрального проекта «Сцена-Молот», а также дебютировал там в качестве оперного режиссера, поставив на последнем Дягилевском фестивале оперу Пуленка «Человеческий голос». В преддверии премьеры Филипп Григорьян рассказал «Эксперту» о «Полнолунии» и о собственном творчестве.

— Из чего состоит ваша часть проекта «Полнолуние»?

— Проект серьезно изменился по сравнению с первоначальным замыслом. Мы должны были исполнять новое большое сочинение «Полнолуние», заказанное композитору Алексею Сысоеву фестивалем «Территория» и Теодором Курентзисом. Это глобальное произведение: 80 человек оркестра, 25 человек хора. Но не сложилось, стало понятно, что невозможно его сейчас сыграть целиком. И все предельно минимизировалось. Пришлось очень быстро все переделывать. А полная версия «Полнолуния», возможно, будет исполнена в Перми, на Дягилевских сезонах в 2012 году.

Теперь наш проект состоит из двух сочинений — одного целого, которое называется «Над лунами» («Over Moons») и первой части изначально предполагавшейся оратории «Полнолуние»: она написана в трех частях, но сейчас будет исполнена только первая.

«Over Moons» уже исполнялось дважды в концертной версии Московским ансамблем современной музыки. Дирижировал, как и у нас в Сочи, Федор Леднёв. Так что в сентябре мы показываем именно театральную премьеру «Над лунами», в сценической версии. И у нас другая солистка — Наталья Пшеничникова. Эта пьеса посвящена авангардистской мечте о том, как силой мысли можно изменить мир. В либретто использован фрагмент текста выдающегося советского архитектора-рационалиста Георгия Крутикова о планировке нового — летающего — города, об архитектуре будущего.

А «Полнолуние» — удивительное произведение. Курентзис сказал Сысоеву: напиши, что хочешь. И Алексей начал писать про Японию. Просто давно хотел написать на японскую тему. И в тот момент, когда он разрабатывал кульминацию — а у него она катастрофическая, — там, в Японии, как раз все и произошло. И весь проект, в принципе, об этом. Он посвящен вот этому самоощущению человека на Земле. Есть кадры в интернете: кто-то снял цунами на мобильный телефон, с холма, как оно движется прямо на тебя. Медленно-медленно движется, как будто чаша с водой слегка наклонилась. И собирает все дома по пути. Архиважное видео.

Мы пригласили потрясающего японского перформера Такетеру Кудо, танцующего в стиле буто. Молодой парень, совершенно сумасшедший. В 2009-м я видел его спектакль на «Территории» в Перми. И с нетерпением жду работы с ним. Он делает на сцене какие-то невероятные вещи. В нашем проекте у него будет большое соло — получасовая импровизация.

Еще мы пригласили художника Александра Лобанова из группы «Синий суп». Он сейчас рисует луну, которая в течение 33 минут будет двигаться по небосводу, медленно меняя фазы, восход и заход. И вот вместе с луной Такетеру Кудо будет исполнять свой танец. Просто танец человека, вовлеченного в круговорот природы. От рождения до смерти. Хотя это трудно назвать танцем. Лучше сказать, что он будет перформить. Под музыку Сысоева.

Таким образом, получается, что первая часть — о силе мысли, о мечте, об азарте конструирования, о вере в то, что ты можешь все изменить, осчастливить людей, в то, что мечту можно реализовать. То есть про двадцатый век. А вторая часть — это история о принятии хода событий.

Когда мы эту луну придумали, вышел фильм «Меланхолия». Он об этом же. О том, что есть некая предрешенность. О том, что у каждого есть свой собственный персональный апокалипсис, который обязательно наступит.

У нас тоже достаточно меланхоличное произведение. Особенно вторая часть. Сысоев вообще адский меланхолик. Человек, черпающий силы жить в пессимизме. В принятии обреченности. Как мне кажется.

— А есть ли какой-то диалог со сталинскими пространствами сочинского Зимнего театра, где все это происходит?

— Есть. В первой части всего нашего сочинского представления. Но собственно сталинская семантика нас мало волнует в связи с этим произведением. Это, скорее, архитектурный дискурс. Мы — несколько отличных современных художников и музыкантов (и молодых, и гуру, как Владимир Тарасов), театр АХЕ и куратор Полина Васильева — придумали глобальную экспозицию на всех трех уровнях фойе Зимнего театра, назвали ее «Территория мультимедиа». В Сочи точно такого еще не видели, это только contemporary art, медиа, видео, саунд, инсталляции и перформансы. Гносеология и немножко метафизики.

А в самом спектакле — там не советская неоклассическая, конечно, а модернистская тема. Ей посвящено произведение «Над лунами». Авангард, формализм, рационализм...

— Какой все-таки получается жанр? Ведь не опера? И, наверное, не театр…

— Нет, это, конечно, не опера. Но мы решили не использовать слово «перформанс», которое в русском языке имеет какую-то специфическую семантику. Договорились назвать это действие «музыкально-сценическая композиция», и всё вместе (с искусством в фойе) — «представление в двух частях».

— В чем для вас разница между театром и пер­фор­мансом?

— Например, предлагаешь хорошему драматическому актеру поработать с образом медведя. Он пойдет в зоопарк, понаблюдает там за медведем, придет на репетицию и будет смешно, очень точно его показывать. Или, наоборот, грустно — если мишка будет метаться из стороны в сторону между воображаемыми прутьями. Найдет способ сделать это обаятельно, и в результате получится что-то вроде номера.

Я сейчас на «Фабрике» работал с потрясающим танцором-перформером из Австрии Робертом Штайном. Он пошел в зоопарк наблюдать за медведем. И когда вернулся, на репетиции, разделся догола и начал показывать результат своих наблюдений. Это было просто запредельно круто. Он не изображал никакого медведя, не показывал его, а был медведем.

В этом огромная разница между перформансом и театром. В перформансе иллюстративная сторона, обаяние актера всегда имеют второстепенное значение. А в театре — огромное. Театр — это место применения достаточно простых эмоций. Мне должно быть либо смешно, либо жалко, либо страшно. В театре, в «общедоступном» понимании, сложно мыслить в процессе, абстрактно, отвлеченно. Театр, например, не интересует просто идущий человек. Театру важен конкретный человек, а обобщения достигаются в результате. У театра задача — объединить толпу (это может быть тысяча человек, пятьсот или десять) каким-то одним, достаточно нетрудным, работающим на уровне возбуждения эмоций пониманием того, что происходит. Это не плохо. Просто другой фокус. Безусловно, бывают блестящие актерские работы, актерское обаяние. Актеры и театр почти всегда думают об обаянии. А перформер может об этом не заботиться. Хотя сегодня эта граница достаточно условна, и технологии театра и перформанса взаимно проникают друг в друга.

— И «Полнолуние» скорее относится к ведомству перформанса?

— Да. Я просто очень не хочу это слово произносить.

— На какую публику рассчитана сочинская история?
— Трудно сказать. Есть вещи, о которых я стараюсь не думать. Я работаю без оглядки. Но на самом деле дико волнуюсь по поводу сочинцев. Я был в Сочи много раз и не уверен, что местное население — это тот самый потребитель современного актуального музыкального искусства. А музыка Сысоева абсолютно медитативна. И, скажем так, далека от традиционалистского понимания. В ней, например, предусмотрено десять минут тишины. В спектакле будет импровизировать Sachiko M — японская саунд-артистка, культовая экспериментальная электронщица, которая играет на синусоидных волнах и производит еле слышный шум. У Сысоева же кульминация только где-то на двадцатой минуте и дальше постепенный спад. И кульминация — это не так чтобы пам-парам-пам-пам. Нет. Просто нота чуть-чуть громче звучит.

— Недавно вы поставили в Перми на Дягилевском фестивале оперу Пуленка «Человеческий голос», теперь — сочинения Сысоева. Работа с музыкой — это новый поворот?
— Да, новый. А что касается Сысоева, то это вообще новый-новый поворот. В Пуленке огромное количество событий внутри музыки. А в музыке Сысоева их нет — в театральном понимании. То есть в конце никто не стреляет из пушки, героиня не погибает... Это вообще другой дискурс. Он вот какой: если на секунду расслабиться и рассредоточиться, чуть-чуть глаза пошире открыть — информации больше туда начинает попадать. Нет фокуса никакого. И я одновременно вижу всё. Каким-то образом это складывается в идеальную композицию…

—  …под названием «жизнь».

— Да. И вот поток жизни — он идеально закомпонован. В нем нет ни начала, ни конца, нет кульминации, развязки. Даже если произойдет какая-то катастрофа, это будет означать только смерть наблюдателя. Но ничего не остановится. И музыка Сысоева так написана — с презрением к смерти. Она состоит из медленных наплывов и утиханий. У Сысоева процессы не обрываются — они затухают, и время произведения движется не равномерно, а как бы волнами. Палка в костре догорает — и он очень внимателен к этому процессу. Он не считает, что палка, пока горела, была интересна, а когда стала тухнуть, тлеть и рассыпаться, то уже не так интересна.

— Есть ли у вас какие-то западные ориентиры?
— В четком понимании — нет. То есть я сейчас не назову художников, на которых ориентируюсь. Если перечислять, то получится слишком длинный и очень пестрый список. И режиссеры будут занимать в нем не самое главное место. И вот это разделение на Запад и Восток… Последние лет сто восточные ориентиры во многом питают Запад. Культуры проникают друг в друга. Например, западная философия и философия Шопенгауэра, своим появлением во многом обязанная восточным учениям о мироздании.

— Как вы пришли к тому типу искусства, которым теперь занимаетесь?

— У меня своеобразная судьба. Я с детства занимался визуальными искусствами, но так получилось, что закончил Щукинское училище и проработал четыре года в театре Вахтангова. Актером. Обычно после этого уже никаким современным искусством не занимаются. Но меня как-то так развернуло. Первый раз это было в клубе «Дом», куда мы с подругой пошли на импровизацию contemporary dance. Там, в частности, выступал актер и хореограф Андрей Андрианов, который сейчас участвует в «Полнолунии». Я хорошо помню, как все тогда стали что-то делать, а он встал перед зрителями и просто закурил, глядя в зал. Ничего особенного. Но я абсолютно вскрылся тогда. И очень резко поменял представление обо всем.

Я закончил в «Щуке» аспирантуру. И меня позвали на эстрадный факультет в ГИТИС, преподавать. Там было очень много свободы, нас вообще никто не контролировал. И я начал изобретать какие-то велосипеды. Кому-то, безусловно, известные. Но я их изобретал для себя сам. Эти открытия были мало обусловлены театром. Они были связаны со средой, которую я обнаружил, когда покинул театр, с буддистскими книжками, с выставками современного искусства, с выступлениями современных танцоров, с электронной музыкой. Театру я обязан сокровенным знанием — что такое процесс восприятия и как он строится. И вот я пытался найти этим технологиям применение в новом мировосприятии, которое мне открылось. А потом в какой-то момент начал ставить. Меня поддерживали друзья. Я сделал несколько работ. Первую просто с друзьями, потому что тогда вообще не мог видеть драматических актеров. Занялся невербальным театром. Невербальный театр дает огромное количество возможностей актерам и режиссеру. Хотя бы потому, что он универсален и не требует перевода.

Язык музыки универсален, как и язык тела. Я получаю огромное удовольствие, работая в музыкальном театре. Это чистое наслаждение. Особенно для человека, пришедшего из драмы. Не нужно создавать партитуру — всю эту работу за тебя сделал композитор. Все акценты уже есть. Просто нужно слушать и слышать. И чувствовать. Это приятная работа. Она не мучительная, но гиперответственная, так как в работе обычно занято огромное число людей.

— Можете себе представить, что ставите не Пуленка и не Сысоева, а какое-нибудь самое репертуарное произведение, «Травиату» или «Евгения Онегина»?

— Да. И у меня уже есть определенные договоренности.           

• Мировой ИТ-лидер в альянсе с топовым актерским ВУЗом ставит необычный спектакль
• «Происходит всеобщая фестивализация театральной жизни и разрушение границ между театральными национальными культурами», - Марина Давыдова, главный редактор журнала «Театр», арт-директор фестиваля NET.
• Почему современной России необходим уличный театр