Нефть, капитал и диктатура1

• Сергей Журавлев
• Александр Ивантер

Тяжелейший трансформационный спад при переходе от плана к рынку, который с разной степенью глубины и продолжительности пережили все бывшие советские республики, к концу прошлого десятилетия потихоньку стал стираться из памяти. «Тучная восьмилетка» 2000–2007 годов характеризовалась очень резвыми и к тому же весьма устойчивыми темпами роста на всем постсоветском пространстве. Причем не только у снимавших сливки высокой конъюнктуры мирового рынка углеводородов крупных экспортеров — Азербайджана (среднегодовой темп прироста реального ВВП в указанный период составил 17%), Казахстана (10,2%) или России (7,2%), но и у их бедных торговых придатков, успешно эксплуатирующих свой транзитный статус, типа Киргизии (4,5%) или Молдавии (5,6%).

В результате к концу 2007 года девять из пятнадцати бывших советских республик уверенно превысили позднесоветский максимум объемов национального ВВП, а некоторые из них — весьма значительно (Азербайджан в 2,4 раза, Узбекистан в 1,9, Белоруссия в 1,8, Эстония и Армения в 1,7, Казахстан в 1,5 раза — см. график 1 слева). Среди отстающих предсказуемо оказались Грузия, Таджикистан и Молдавия, которые пережили разрушительные гражданские войны в начале 1990-х, повлекшие тяжелые людские и материальные потери (на графике 1 справа мы видим максимальную глубину трансформационного спада именно у этой тройки стран).

Глобальный экономический кризис 2008–2009 годов прервал поступательный рост нулевых в постсоветских странах. Ключевых «каналов заражения» было два: падение цен и сжатие спроса на национальный экспорт, с одной стороны, и внезапная остановка притока капитала с зарубежных рынков, прежде всего в виде частных банковских кредитов, с другой.

Были и факторы, амортизирующие воздействие кризиса. Как объективные, например высокая доля в хозяйстве секторов, находящихся вне непосредственного воздействия упомянутых каналов негативного влияния (прежде всего сельского хозяйства), так и рукотворные — возможность и решимость государства за счет накопленных резервов поддержать свои экономики пакетами антикризисных мер, сохранение элементов административно-плановых отношений в экономике (тут два самых ярких образчика Белоруссия и Узбекистан).

Конкретные сочетания негативных и позитивных факторов определили значительную разбежку в фактической интенсивности протекания кризиса в постсоветских странах. Если среднеазиатские республики, Казахстан, Азербайджан и Белоруссия испытали лишь торможение, оставшись в области положительных темпов прироста ВВП, то балтийские страны и Украина пострадали очень сильно — здесь спад в пиковом году кризиса превысил 14% (см. график 2). Россия оказалась среди «умеренно травмированных» (спад ВВП в 2009 году  7,8%). Тяжелее всего кризис прошли страны Балтии. Если в Литве спад ограничился одним 2009 годом (–14,7%), то в Эстонии он растянулся на два года (общее снижение ВВП за 2008–2009 годы составило 18%), а в Латвии — на целых три. Кумулятивное снижение ВВП Латвии в 2008–2010 годах достигло 22%, размер экономики сжался почти до уровня 2004 года и провалился ниже отметки дореформенного 1990 года. Не дотягивает по итогам прошлого года до уровня 1990 года реальный ВВП также в Литве и на Украине.

Тем не менее, если воспользоваться сопоставимыми оценками не общего объема ВВП, а размерами ВВП на душу населения, то и Литва, и Латвия оказываются в числе постсоветских государств, продемонстрировавших рост богатства по итогам рыночного двадцатилетия (см. график 3; здесь выше биссектрисы угла расположены страны, нарастившие подушевой доход, а ниже — соответственно, растерявшие его), а выигрыш в подушевом доходе Эстонии гораздо больше выражен по сравнению с приростом общего размера ВВП. Причина банальна — существенное (на 12–15%) сокращение численности населения прибалтийских стран. Для сравнения: численность населения России за последние 20 лет сократилась лишь на 4%.

А вот плачевные показатели Украины — по итогам прошлого года ВВП страны составлял лишь 63% от уровня 1990 года, а подушевой ВВП лишь 75% того же года — представляются просто удручающими. Особенно если учесть высокую степень развития диверсифицированной индустрии Украины в советский период и качество ее человеческого потенциала. Вряд ли кто-либо на Украине на заре «незалэжности» мог предположить, что 20 лет спустя душевой ВВП страны будет втрое ниже казахстанского уровня, а средняя долларовая зарплата — вдвое ниже, чем в Казахстане (282 доллара в месяц и 527 долларов, соответственно, в 2010 году, см. график 4).

В целом же разбежка по уровню доходов между частями некогда единой страны выросла больше чем на порядок — с примерно полутора раз в позднем СССР до почти 20 сегодня. Заметно увеличился и разброс в зарплатах. Так, уровень зарплаты в Казахстане опустился с 90% уровня РСФСР в 1989 году до 76% в 2010-м, в Белоруссии по отношению к России — еще сильнее, с 88 до 60%. В то же время сам российский показатель похудел относительно максимального (как в советские годы, так и сегодня) уровня Эстонии с 96 до 65% (см. график 5).

Попытка кластеризации

Итак, в разряд экономически несостоявшихся постсоветских государств, которые в 2010 году не достигли душевого уровня ВВП 1990 года и в период 1993–2010 годов, когда основной «трансформационный шок» был уже позади, развивались медленнее других, следует отнести Киргизию, Молдавию, Таджикистан и Украину. Грузию по этому признаку тоже следовало бы отнести в число несостоявшихся, но мы делаем скидку на гражданскую войну 1992 года, обратившую экономику республики в пыль, и помещаем ее в другой кластер, учитывая, что в 1993–2010 годы темпы здесь оказываются одними из самых высоких в рассматриваемом регионе.

Остальные страны разносятся в три кластера. Во-первых, это четыре «петрореспублики», которым наличие нефти и газа и суперблагоприятная конъюнктура соответствующих рынков принесли не только заметный прогресс в уровне жизни, но и неплохую динамику роста, позволившую в итоге превзойти позднесоветский уровень. Это Азербайджан, Казахстан, Туркменистан и Россия. Механика роста с нефтью выглядит очень просто. Приток «петродолларов» позволяет «оторвать от пола» норму сбережений. И хотя объектов для производственных инвестиций за пределами самого нефтегазового комплекса находится не так уж много или не находится вовсе, но по крайней мере непроизводственное строительство начинает цвести пышным цветом. Кроме того, приток импортных потребительских товаров толкает вверх логистику и торговлю. В итоге неторгуемые сектора демонстрируют сказочную динамику, а стремительно укрепляющийся курс национальной валюты ничего не угнетает, потому что — тут нечего угнетать, вся массовая ширпотребная промышленность (исключая ориентированную сугубо на местные рынки пищевку и еще кое-что по мелочи) умерла вместе с СССР. В то же время «высоколобой» индустрии, там, где она укореняется, нефтедоходы не мешают. И даже напротив, высокий реальный курс (а значит, и зарплата) позволяет удержать тут специалистов, а если надо, то и импортировать их. Без нефти по крайней мере две из этих стран (Туркменистан и Казахстан) попадали бы в разряд несостоявшихся. А для России скорее всего моделью служила бы Украина или в лучшем случае Белоруссия.

Во-вторых, это страны, сделавшие ставку на привлечение иностранного капитала. В этот кластер мы включили Армению, Грузию и страны Балтии. Средний за 1993–2010 годы дефицит текущего счета платежного баланса колебался тут от 6,5% ВВП (Латвия) до 13,3% ВВП (Грузия, см. график 6), заместив собой доходы от нефти и вызвав такой же, как и в «петрореспубликах», внутренне ориентированный рост — с кредитным и ипотечным бумом и надуванием пузырей недвижимости. Правда, таким странам, как Молдавия, Таджикистан и Киргизия, хронический дефицит текущего счета в запуске роста и инвестиций помогает слабо. Бедность, «кушать очень хочется» — и весь приток капитала проедается.

Наконец, особый кластер образуют Узбекистан и Белоруссия — две страны с жестко авторитарными режимами, склонными к консервации советской экономической модели, и очень неплохими, хотя и специфическими показателями развития. Узбекистан показал в 1992–2010 годах динамику душевого ВВП близкую к российской, то есть чуть лучше, чем у четверки «провалившихся» стран, но заметно хуже, чем у всех остальных. Белоруссия долгие годы демонстрировала темпы развития на уровне лидеров, выше ее в этом плане только сидящее на притоке капитала Закавказье и закавказский же «Петроазербайджан». В среднем за 1993–2010 годы показатели страны стандартны и ничем не отличаются от прибалтийских: сравнительно быстрый рост, опирающийся на дефицит текущего счета. Но нынешние внешнеэкономические показатели страны своеобразны и кричат о мощном плановом надругательстве над платежным балансом. При таком — рекордном для бывшего СССР — дефиците текущего счета реальный курс должен быть значительно выше, либо — при том же курсе — платежный баланс должен сводиться с приличным профицитом.

По итогам двадцатилетнего «рыночного забега» Россия переместилась с первого на момент распада CCCР места по размеру душевого ВВП на третье, пропустив вперед Эстонию и Литву. Правда, малые страны часто имеют склонность выигрывать забег по росту душевого ВВП за счет оттока населения. Подобный случай, очевидно, наблюдался и на этот раз: обе страны потеряли свыше 10% населения, тогда как Россия — значительно меньше.

Украина, стоявшая на момент распада СССР по чистому материальному продукту на душу непосредственно рядом с Россией, Прибалтикой и Белоруссией, сегодня где-то в середине списка по душевому ВВП — чуть хуже Туркменистана, чуть лучше Грузии.

Три рецепта и одна загадка

Можно ли было в момент распада СССР предсказать эти «разные судьбы для отдельных экономик»? Прежде всего очевидно, что страны Средней Азии, Закавказья (кроме Армении) и Молдавия попадали в разряд «недоиндустриализированных» — вес сельского хозяйства в их чистом материальном продукте был в разы выше среднесоюзного (см. график 7). Еще в середине ХХ века шансов на успех с таким начальным уровнем развития не было бы, действовал общий принцип дивергенции — отставшие отстают еще сильнее; обладание сырьем ничего не значило — оно стоило гроши. В начале XXI века это уже далеко не так. Динамика развития стран начинает различаться не в зависимости от исходного уровня, а от наличия дорожающего сырья и способности принять приток капитала из развитых стран.

В целом мы видим довольно незначительное влияние советских темпов экономического роста республик 1970–1989 годов на те темпы, которые сложились в рыночное двадцатилетие (см. график 8). В лидеры роста выбились совершенно не блиставшие в советское время Туркменистан, Казахстан и Узбекистан, в то время как советские звезды — Молдавия и Украина — померкли. Возможно, успех Белоруссии, Прибалтики и Армении можно было предсказать на основе анализа производственной функции, где они демонстрировали более высокую совокупную факторную производительность по сравнению с остальными республиками. Однако из-за искажений советских цен никакие данные, связанные с капиталоемкостью и производительностью труда, анализировать с их помощью нельзя. Возможно, в данном случае это просто результат завышения веса обрабатывающей промышленности, в частности машиностроения.

Как бы то ни было, успех на постсоветском пространстве обеспечивала одна из трех составляющих: нефть, приток иностранного капитала, авторитарное правление. В отсутствие хотя бы одной них страна сразу попадает в разряд несостоявшихся.

В отношении Киргизии, Молдавии, Таджикистана все ясно — они просто не дозрели до хоть сколь-нибудь самодостаточных хозяйственных организмов в составе СССР, и никаких шансов состояться в качестве самостоятельных суверенных экономик у них не было. А чего не хватило Украине? Вероятно, здесь нужен специальный анализ. Скорее всего, она просто слишком крупная и слишком независимая, чтобы следовать одной из двух ненефтяных моделей успеха (приток капитала, диктатура). У этой замечательной (без шуток) страны все еще впереди.      

• Южный рынок ресторанов даёт ежегодный прирост в среднем на 10%. Выращивается он, в основном, региональными игроками: московские компании преуспевают только в сегменте фаст-фуда, а местные рестораторы твёрдо держат свои позиции
• Модернизируют и убивают
• Белорусский десант