Противостояние1

• Михаил Рогожников, заместитель директора Института общественного проектирования

Темперамент Никиты Хрущева резко повысил уровень конфликтности отношений Советского Союза и США, в разгар Карибского кризиса 1962 года поставив мир на грань ядерной катастрофы

Фото: Seymour Raskin/ Magnum Photos/ Agency.Photographer.ru

Противостояние СССР, стран советского блока и объединенного Запада после Второй мировой войны было масштабным и жестким. Характер этого соперничества определял абсолютно все в Советском Союзе, многое в США и очень многое в Западной Европе, которая живо ощущала соседство советских танковых армий. Вне этого контекста невозможно понять, что же произошло с нашей страной в 1991 году.

Конечно, совершенно очевидны несколько причин, которые привели к политическому кризису в Советском Союзе, от серьезных экономических просчетов до слишком почтенного возраста высшего руководства.

В то же время учет конкурентного фактора имеет самостоятельное аналитическое значение: он позволяет не приписывать советской системе лишних недостатков. Такие «приписки» стали психологической проблемой постсоветского общества. Они мешают воспроизводить то из опыта СССР, что по-настоящему ценно. Не вдаваясь здесь в подробный разбор, можно уверенно предположить, что советское государство пришло к кризису не из-за бесплатных медицины и образования. И уж точно не из-за гигантомании, упрек в которой по сей день способен обескуражить сторонника масштабного развития российской экономики. «Да вы, батенька, еще один БАМ хотите построить!» — скажут радетелю прокладки новых железных дорог, и тот пристыженно умолкнет.

А умолкать-то не из-за чего. Да и не в СССР придумали трансконтинентальные железные дороги (до которых БАМ, кстати, недотягивает). Громадные заводы тоже не наше изобретение — они есть во всех промышленных странах.

Полезно учитывать конкурентный фактор и потому, что Советского Союза и советской власти уже нет, а Запад почти в прежнем своем виде остался. У него нет, конечно, былых мотивов для конкуренции с правопреемницей СССР — Российской Федерацией, тех мотивов, которые делали эту конкуренцию столь острой. Но они не исчезли вовсе. История отношений России с Западом богата конфликтами, и те или иные причины для них находились всегда. А сегодня мы обладаем большим ядерным потенциалом, что автоматически сохраняет за нами статус главного геополитического соперника США, хотя это обстоятельство не принято выпячивать.

Сейчас важно помнить, что мы уже были полномасштабным конкурентом Запада на мировых рынках тридцать лет назад — экспортировали технологии в Китай, строили заводы в Индии, плотину в Египте, многие страны ввозили наши грузовики и оборудование. Скоро наша экономическая конкуренция с Западом усилится, и нам полезно понимать, как он себя в таких случаях ведет.

На оружейном рынке и в области атомной энергетики мы активно конкурируем уже сегодня, и характерно, что конкурентные приемы Запад использует те же, что и в период холодной войны: применение санкций или угрозы их применения. Мы также конкурируем с западными компаниями на нефтяном и газовом рынках. Мировая торговля нефтью и нефтепродуктами, а также газом, находится в их руках, хотя внешне и выглядит как торговое соперничество стран-экспортеров. И здесь мы видим хорошо известные по советскому периоду приемы идеологической борьбы: пропаганда мифа о «нефтяной игле», с которой надо слезть. Это не что иное, как завуалированное давление с целью передать добычу и экспорт от наших нефтяных компаний под контроль конкурентов. Тут уместно напомнить, что основные страны с ресурсной экономикой — это хорошо развитые Канада, Норвегия и Австралия.

Чемпионат, прошедший в упорной борьбе

В футболе говорят: если не забиваете вы, забивают вам. После разгрома фашистской Германии СССР много раз забивал объединенному против него Западу. Но в определенный момент забивать перестал.

У нас была ничья по итогам войны на Корейском полуострове, в результате чего до сих пор существуют две Кореи. Ничья во время Карибского кризиса, итог которого известен: не только СССР убрал ракеты с Кубы, но и США свои — из Турции.

Долгое время, со второй половины 1950-х, ничьим оставался Китай (пока США при Никсоне не переиграли нас, нормализовав с ним отношения).

У нас были схожие с Западной Европой показатели потребления в 1960-е годы: Европа тоже приходила в себя после чрезвычайно разрушительной Второй мировой войны. Конечно, верхние слои жили там намного богаче наших элит. Но СССР мог похвастаться отсутствием безработицы и традиционной бедности, исключающей человека из социума.

С 1945-го по 1975 год мы забивали один мяч за другим. Своя плутониевая бомба, первая в мире водородная бомба, триумф нашего кино в Каннах, первый спутник, первый лунник, первый человек в космосе

В стране происходило при этом множество глупостей и бед, но мы очевидным образом выигрывали. Да и где они не происходят, глупости и беды? У нас был горькой памяти Новочеркасский расстрел, но когда советские пропагандисты отвечали на выпады американцев: «А у вас негров линчуют» — то попадали в точку. Расовые проблемы в США были острыми и позорными. СССР допускал серьезные внешнеполитические просчеты в отношениях с Югославией и Китаем, а Великобритания и Франция оконфузились во время Суэцкого кризиса. В этот же период они теряли колонии, многие из которых становились важными союзниками или партнерами СССР, как, например, Вьетнам и Индия.

В 1960-е между СССР и Западом сохранялось динамическое равновесие, выразившееся в достижении важнейшего в то время показателя — ядерного паритета, следствием чего стало заключение с Соединенными Штатами Договора об ограничении противоракетной обороны (ПРО), а затем и об ограничении стратегических наступательных вооружений (СНВ). Так страны надеялись ограничить гонку вооружений.

Две последние удачи СССР относятся к середине 1970-х годов. Это победа над США во Вьетнаме, где поддержанные Советским Союзом северяне победили сайгонских «американских марионеток», и подписание Хельсинкского акта, закрепившего послевоенные границы в Европе. Для СССР, установившего в 1940 году контроль над тремя балтийскими странами, ранее входившими в Российскую империю, и контролировавшего Восточную Германию, этот акт был важным достижением. Послевоенные границы казались незыблемыми.

В 1970-е годы и решался вопрос, кто победит в холодной войне. СССР достиг в этом противостоянии огромных успехов. Мы были второй экономикой мира. Но, как ни велики были наши ресурсы, ресурсы Запада были намного больше. И все же мы соперничали на равных. Сейчас в это верится с трудом.

Для 1970-х характерны мощные левые движения в Западной Европе и забастовочная борьба в США, зверства латиноамериканских хунт праворадикального толка, сильнейший кризис западных экономик, инфляция в Соединенных Штатах, превышавшая 10%, упомянутая победа во вьетнамской войне, больно ударившая по американскому обществу, Уотергейтский скандал и импичмент президенту США. А в это время СССР активно поддерживал по всему миру страны, сделавшие «социалистический выбор». Строил БАМ, КамАЗ, огромные гидроэлектростанции, жилье в больших масштабах и все больше зарабатывал на нефтяном кризисе 1973 года как экспортер нефти с недавно открытых месторождений Самотлора. Некоторые исследователи считают, что Запад в те годы был как никогда близок к социалистической трансформации. Идеи академика Сахарова о конвергенции социализма и капитализма, надо полагать, с одинаковым зубовным скрежетом воспринимали властные элиты по обе стороны железного занавеса, но они были близки средним классам и «тут» и «там».

В принципе к этому вел уже 1968 год с его леворадикальными лозунгами. Отголоском масштабных волнений студентов Сорбонны, а главное — всеобщей стачки профсоюзов Франции стала отставка в 1969 году лидера, придерживавшегося правых взглядов, генерала Де Голля, истинного героя Франции. Левые пришли к власти в ФРГ, завершив эпоху беспрерывного послевоенного господства правого ХДС. Новый канцлер, Вилли Брандт, извинился за Освенцим и в 1970 году подписал договор с СССР.

Компартии была влиятельными политическими силами в Италии и во Франции. В США республиканский президент Никсон всерьез задумывался о введении контроля над ценами (от чего его отговорил будущий глава ФРС Алан Гринспен). В начале 1980-х во Франции пришедшая к власти соцпартия провела частичную национализацию промышленности.

Все это было совершенно логично, учитывая конкурентный характер отношений двух систем и решимость победить с обеих сторон. Победил Запад. Почему?

Идеи и технологии

Власть Коммунистической партии в Советском Союзе опиралась на идеологический аппарат ЦК КПСС и прочно ассоциировалась с определенным комплексом идей — марксистско-ленинских, левых в своей основе. То есть СССР был государством идеократическим. В том, что такой государственный монолит легитимировал себя при помощи левой идеи, было сущностное противоречие. И в целом как идеократия Советский Союз оказался наиболее уязвим именно с идеологических позиций.

Вполне безобидные студенческие волнения в США и Западной Европе в 1968 году, вдохновленные левыми лозунгами, отозвались в странах социалистической Восточной Европы демократизаций в Чехословакии. Знаменитая Пражская весна провозгласила социализм с человеческим лицом, который был гораздо ближе к европейской социал-демократической модели, чем к советскому социализму. В то же время в силу инерции или убеждения его вожди — Дубчек, Млынарж и другие — говорили именно о социализме и рвать с СССР отнюдь не собирались.

После мучительных колебаний и долгих переговоров советский лидер Леонид Брежнев решил восстановить в Чехословакии более привычный советской элите вариант социализма, подкрепив это вводом в страну войск Варшавского договора, символом которых стали советские танки на улицах Праги. В СССР это вызвало политически незначительный, но героический протест крохотной группы интеллигентов, вышедших на Красную площадь, и отторжение от режима интеллигенции в целом. На Западе это имело далеко идущие последствия разочарования в советской модели очень широких кругов — от традиционно левых интеллектуалов до молодых профсоюзных активистов из рабочей среды.

Жесткое подавление Советским Союзом Пражской весны в 1968 году резко сократило число наших союзников в элитах Запада

Фото: Josef Koudelka/ Magnum Photos/ Agency.Photographer.ru

Вслед за этим западные элиты уже консервативного толка приватизировали левый протест, превратив его в индустрию моды и массовой культуры, а также восприняли либеральную риторику прав человека. Все это стало работать против СССР.

Враждебная реакция советской властной элиты на события 1968 года заставила усомниться в ее марксизме и резко сократила число ее союзников в элитах Запада. Эти обстоятельства сильно облегчили последующую идеологическую атаку президента Рейгана на СССР, которая была осуществлена с правых позиций. Его антисоветская правоконсервативная риторика оказалась действенной, и, когда в 1987 году он произнес в Берлине, выступая с речью у Бранденбургских ворот: «Господин Горбачев, снесите эту стену», — стене осталось стоять совсем недолго.

Диффузия с Запада идеи свободы не вызывала перемены сама по себе, но решающим образом сказалась на их характере. Холодная война имела два основных аспекта: идеологический и военно-промышленный, иначе говоря, противоборство идей и гонку вооружений. На обоих направлениях важным стал фактор диффузии, хотя его воздействие оказалось противоположным. После 1968 года Запад все увереннее брал на вооружение идеалы свободы, прежде ассоциировавшиеся с социализмом как с более справедливым обществом (увлекательная и сложная перекличка ценностей, в которую нашему обществу еще нужно вникать). В 1970-е — 1980-е годы консервативная реакция на прежнее полевение западных обществ оказалась весьма успешной, сделав упор не столько на гражданских свободах, сколько на свободе предпринимательства. Но на экспорт шли «обе свободы» — через литературу, по радио, в кинематографе, в музыке, меньше через элитарную и больше — через массовую культуру, оказавшуюся прекрасным идеологическим оружием, а также через яркую и заманчивую потребительскую символику.

Совсем иначе диффузионный фактор сказался в сфере гонки вооружений и, шире, в технологиях. Ни одна страна мира, включая США, не способна быть технологическим лидером в одиночку или вместе с группой слаборазвитых в научно-техническом отношении государств. Но «блестящая изоляция», в которой пребывал после Второй мировой войны СССР, поставила его именно в такое положение. Наверное, теоретически можно рассчитать, какие еще государства Европы следовало бы присоединить к советскому блоку, чтобы у него и у Запада оказались равные технологические потенциалы. На практике же страны Варшавского договора вынуждены были уделять повышенное внимание научно-технической разведке. Советский Союз практически пропустил очередную информационную технологическую волну, начавшуюся около 1970 года. Он оказался вне тех центров развития, в которых она стартовала.

При этом нельзя не отметить, что наша страна умудрялась держаться на очень высоком уровне в вооружениях, в том числе в элементной базе. Однако ситуация сильно осложнялась ограничениями на импорт технологий и оборудования. В довоенный период СССР активно импортировал их, прежде всего из США, теперь такое было невозможно по политическим причинам. Добавим к этому технологическую консервативность, вызванную уже внутренними причинами: блокированием военно-промышленным комплексом во главе с Дмитрием Устиновым необходимой конверсии производства, а также отмеченной экономистом В. Поповым неспособностью советских планирующих органов закрывать устаревшие предприятия.

Судьба альтернативы

Чтобы оценить масштаб противостояния систем и вызванное им перенапряжение сил в советском блоке, лучше всего обратиться к Рэндаллу Коллинзу, который в 1980 году смог сделать наиболее убедительный прогноз распада СССР (на основе собственной веберианской теории, объясняющей изменения в территориальной власти государств).

По его оценке, к середине ХХ века исчезло и даже претерпело инверсию традиционное (с конца XVIII столетия) преимущество России в размерах и ресурсах: «Россия и ее союзники оказались превзойдены своими врагами по общей численности населения в соотношении 3,5:1 и по общим экономическим ресурсам — приблизительно как 4,6:1. По численности войск эти оба блока были намного ближе: противники России вели в соотношении 1,7:1 по действующим войскам и только 1,1:1 с учетом подключения резервов. Таким образом, уровень мобилизации советского блока в отношении войск к населению был в 3,5 раза выше, чем уровень мобилизации его противников. Соответственно, Советский Союз тратил непропорционально много на свой военный бюджет (около 20 процентов ВНП) в ущерб расходам на гражданские нужды. Именно к этому напряжению обратился Горбачев в начале своего периода реформ».

Способность советской экономики к поддержанию военного паритета с НАТО особенно впечатляет на фоне этих оценок. В середине 1980-х в США стали активно искать способы экономической победы над СССР, одновременно пытаясь понять, сможет ли его экономика выдержать усиление гонки вооружений. Как сейчас известно, к примеру, от биографа директора ЦРУ в 1981–1987 годах Уильяма Кейси, в середине 1980-х представители США уговорили правительство Саудовской Аравии увеличить добычу и экспорт нефти, чтобы снизить цены. Другая, не конспирологическая версия жесткого провала нефтяных котировок в 1986–1988 годах считает его прямым следствием интенсивной девальвации доллара в этот период, запущенной скоординированными интервенциями центробанков США, Англии, Германии, Франции и Японии в соответствии с подписанным в сентябре 1985 года соглашением «Плаза». Как бы то ни было, снижение цен на нефть существенно ухудшило внешнюю финансовую позицию позднего СССР и спровоцировало взрывной рост его внешнего долга в конце 1980-х.

Прогноз Коллинза основывался на многофакторной модели, учитывающей ресурсное напряжение, географическое положение и в итоге — веберианскую способность государства сохранять легитимный контроль над определенной территорией. Согласно этой модели, наибольшую отрицательную роль должно было сыграть военное напряжение на нескольких границах одновременно. Как говорил Наполеон, «все империи погибают от несварения желудка». Так и случилось, когда СССР, поведя войну в Афганистане, столкнулся еще и с кризисом в Польше, рядом с которой ему пришлось держать в боевой готовности войска. В то же время НАТО усилило гонку вооружений в Европе, затем пришло время Стратегической оборонной инициативы (СОИ), оказавшейся мифом, но у СССР уже не было времени, чтобы это оценить.

Возможно, самый интересный пункт коллинзовского анализа — легитимность (признанная законность) государственной власти. Способность государства к поддержанию социальной организации и к извлечению ресурсов, достаточных для его деятельности, сохраняется до тех пор, пока власть признается законной жителями страны. Разрушение легитимности означает, что жители перестают считать законным властное принуждение, а различные институты (армия, полиция, спецслужбы, общественные движения и криминалитет) присваивают каждый себе право на принуждение и насилие. Другие же прекращают эффективно функционировать.

Это и произошло в финале холодной войны. Западу удалось многими, в значительной степени символическими действиями, а также прямым экономическим и военным противодействием странам Варшавского договора подорвать доверие к государственной власти в СССР и в странах-союзниках. При этом он прямо или косвенно привлек на свою сторону влиятельные фракции элит в этих странах, что развязало руки другим фракциям в их попытках присвоения права на насилие. Наиболее яркий для нас пример — августовский путч 1991 года. Но помимо него есть множество примеров фракционного применения силы по всему советскому блоку, приведшего к широкому неконтролируемому насилию и гражданским войнам.

Распад СССР не был заданным событием, несмотря на убедительность рассматриваемого здесь сбывшегося прогноза. Сам Коллинз считал, что он может произойти в интервале 30–50 лет, и был удивлен скоростью развития ситуации. Он отмечает, что принципиальная нереформируемость советской экономики не более чем миф. Действительно, и экономика, и идеология в СССР трансформировались несколько раз.

В одном важнейшем отношении СССР действовал в период холодной войны весьма логично. Он пытался создать не что иное, как мировую систему социализма, которая противостояла бы мировой капиталистической системе. Действительно, согласно современным воззрениям, опирающимся на Иммануила Валлерстайна и восходящим к Фернану Броделю, с ХVI века в Европе начала формироваться капиталистическая миросистема, к XX веку распространившаяся на весь мир. При этом Валлерстайн считает, что СССР продолжал оставаться ее частью. Но идеологи СССР трактовали геополитическую роль своей страны и ее союзников иначе — как роль альтернативной миросистемы. Допустим, у них были для этого основания. Обе мировые системы — капиталистическая и социалистическая — стремились расшириться, привлекая на свою сторону страны третьего мира из организации с характерным названием «Движение неприсоединения».

Но самодостаточную альтернативу Западу создать не удалось. В 1989 году в Восточной Европе одна за другой начали происходить «бархатные революции», и мировая социалистическая система стала сужаться, затем последовал распад ее составного ядра — Советского Союза. С тех пор основной интригой в социальных науках стал вопрос о том, действительно ли мир сделался настолько мал, что теперь он способен вместить лишь одну миросистему.

Мы, во всяком случае, новых глобальных претензий пока не предъявляем. Однако и нынешнее зыбкое балансирование на грани развитости и отсталости ничем исторически не оправдано. Созданная Советским Союзом альтернативная миросистема (или по крайней мере ее прообраз) достигла в свое время выдающихся успехов, ее финальный кризис давно позади. Объективно мы должны сейчас развиваться быстрее и устойчивее. И если такого развития нет, то это уже проблема не истории, а современной политики.

• Редакционная статья
• Стена. Плачу
• Спустя два года после предоставления первого пакета помощи Греции риск выхода этой балканской страны из зоны евро высок как никогда. Поиск сценариев выхода из кризиса — или распад, или новый виток интеграции — активизируется по мере усугубления проблемы. Хватит ли у европейских политиков воли и времени?