Пятое сословие80

• Максим Соколов

Максим Соколов

В «Кратком курсе» Л. Д. Троцкому наряду с черными злодействами вменялось и невинное домогательство благосклонности: «Троцкий льстиво называл молодежь барометром партии». Между тем не надо быть князем тьмы, чтобы в стремлении пристроиться петушком за дрожками (resp.: «задрав штаны, бежать за комсомолом») прибегать к педократическим заигрываниям. Это дело самое обыденное.

Решив, что декабрьское протестное начинание обещает успех, политики и аналитики, желавшие благосклонности, тут же и стали ее домогаться, льстя барометру партии посредством социологического и даже классового анализа. Были сочтены недостаточными те простые объяснения, что не только люди, но даже и сытые животные после panem желают circenses; что сами выборы в Москве были наглядным примером того, что следует потреблять, но не злоупотреблять; что, наконец, столица (тем более столица сверхцентрализованного государства) с ее высокой концентрацией разнообразного бродильного фермента всегда готова к фронде в большей степени, чем провинция.

Льстивый подход требовал, не ограничиваясь такими естественно-историческими объяснениями, установить, что столичная фронда не просто фронда, но возглавляемая классом-гегемоном. Отчего тут же и стали появляться выражения «новый городской класс», каковому классу присущи-де особые креативные наклонности, необходимые в новой современной экономике, и для какового класса — именно в силу его креативности — свобода и демократия суть не яркая заплата на ветхом рубище творца, но необходимое условие плодотворного творчества. Неявно презюмировалось, что фрондирующие являются уже не классом в себе, но классом для себя, правильно понимающим свои классовые нужды, которые заключаются в широчайшей политической свободе. Dulce et decorum est сознательно идти в авангарде исторического прогресса. В этом учении все было бы совсем достойно и сладостно, когда бы вопрос о творческом начале, что присуще фрондерам, был прояснен более обстоятельно.

Прежде всего нужно напомнить о сложившемся в русском языке стилистическом (и даже содержательном) дублете, когда разница между творчеством и креативом примерно такая же, как между Государем и милостивым государем. Слово «креатив» употребляется в нейтральном смысле разве что в объявлениях биржи труда, в прочих случаях смысл его по большей части откровенно издевательский. Поэтому прилагать его к фрондерам в качестве лестной похвалы довольно контрпродуктивно.

Причем это тот случай, когда хотим соврать, а язык не дает. Если говорить не об анекдотическом слове «креатив», но о действительной страсти к творчеству и созиданию (пресловутый инновационный порыв), то не только столица нашей родины Москва и не только Россия, но весь нынешний земной шар в этом отношении представляет довольно убогое зрелище по сравнению, например, с первой половиной XX века, в особенности с межвоенной эпохой. Тогда радио, авиация, кинематограф, автомобили были действительно общим увлечением, причем не только и не столько потребительским, сколько творческим, предполагающим моду на знание и созидание; это была эпоха действительно прорывных свершений, при этом живо переживаемых массовым сознанием.

Правда, сказанный период довольно плохо сопрягается с тезисом о неразрывной связи инновационного творчества с политической свободой. Все-таки флагманами инноваций тогда были Третий рейх, фашистская Италия и сталинский СССР. Более того, инновация — это совсем не обязательно разлюли-малина. Она есть всего лишь сотворение принципиально нового и находится по ту сторону добра и зла. И пенициллин, спасший миллионы жизней, и Аушвиц с «Циклоном-Б» суть великие инновации, ибо фабрик по промышленному уничтожению людей до этого в истории не было. Равно как великим инноватором был Н. А. Френкель, создавший самообеспечивающуюся и самовоспроизводящуюся систему ГУЛАГа. Так что безоглядно жаждущим инновационного жара стоит помнить и о великих инноваторах Эйхмане и Френкеле. Возможно, это поспособствует более спокойному отношению к нынешней всемирной потребительской расслабленности. Позднеантичное гниение — зрелище так себе, но XX век показал, что бывают еще более скорбные зрелища.

Впрочем, инновационный жар нам вряд ли грозит, господствующим ныне всемирно является жар потребительский, который ничего особенного не создает. Сомневающийся пусть прикинет, какая доля владельцев ламповых радиоприемников имела представление об устройстве и принципе действия аппарата и какая доля владельцев айпада имеет такое представление. А из того, что потребление стало более рафинированным, следует только то, что оно стало более рафинированным. Сотовыми телефонами пользуется несколько миллиардов человек, в том числе в самых ужасных трущобах третьего мира, — они тоже все стали созидательным классом?

Конечно, можно говорить о появлении в России — не Китайскою стеною от людей отделены мы — пятого сословия. Было первое — oratores, второе — bellatores, третье — laboratores, есть теперь и пятое — consumatores (о четвертом не говорим из почтения к Мандельштаму). Вопрос лишь в том, с каким правом сословие потребителей можно объявлять гегемоном. В отличие от первых трех (четырех) здесь мы скорее имеем дело с некоторым пузырем земли, который есть продукт изобилия эпохи — и не более того. Чуть меньше изобилия — и он сдуется, как если бы никогда и не бывал, что для класса-гегемона есть довольно хлипкая основа. С классами принято считаться, оценивая, во что станет их возможное враждебное действие или бездействие. Действие — как штурм Бастилии или что-то на этой линии, бездействие — такой отказ от работы, следствием которого будет неприемлемый ущерб. Насчет Бастилии смешно и говорить, насчет креативного бездействия — «На мак девять лет неурожай, а голода нет». И для сравнения вспомним, как тт. Сталин и Берия были вынуждены цацкаться с созидательным классом, который созидал им бомбу. Тут наглядно видится различие между созиданием и креативом, а равно и между третьим и пятым сословием.           

• Редакционная статья
• Стена. Плачу
• Спустя два года после предоставления первого пакета помощи Греции риск выхода этой балканской страны из зоны евро высок как никогда. Поиск сценариев выхода из кризиса — или распад, или новый виток интеграции — активизируется по мере усугубления проблемы. Хватит ли у европейских политиков воли и времени?