От Витебска до Витебска

Культура
Искусство
«Эксперт» №25 (808) 25 июня 2012
Выставка «Марк Шагал. Истоки творческого языка художника» в Третьяковской галерее ищет кладези вдохновения всемирно известного автора
От Витебска до Витебска

В искусстве Марка Шагала присутствует один парадокс, на который часто обращают внимание: его образы довольно загадочны, но их не назовешь непонятными. Посудите сами: если проанализировать буквально любую работу из огромного наследия мастера, там всегда найдется нечто не поддающееся дешифровке. Как ни странно, в этом смысле гораздо проще иметь дело с фантасмагориями, например, Иеронима Босха. При всей их будто бы спонтанной, подсознательной мистичности они вполне поддаются «переводу» на язык житейской мудрости. Босх оперировал символами и метафорами, которые были понятны большинству его современников — и сегодняшним исследователям требуется лишь докопаться до подзабытых значений. Задача трудная, но выполнимая. А в случае с Шагалом однозначных ответов на визуальные загадки нет, потому что загадки эти рождены исключительно в воображении автора. Так сказать, торжество субъективизма. Тем не менее едва ли у кого-то из зрителей по всей планете возникали и возникают сложности с восприятием шагаловских произведений. Почему-то они не кажутся эзотерическими.

Надо полагать, все дело в том, что художник никогда не пытался сочинять изобразительные ребусы. За внешними причудами у него всякий раз стояли вполне конкретные эмоции — в сущности, очень близкие любой непредвзятой аудитории. Сравнив работы Марка Шагала с опусами других великих модернистов — скажем, Пабло Пикассо или Сальвадора Дали, — приходишь к выводу, что у первого почти во всех случаях куда более ясный авторский посыл. Если спросить случайного зрителя, о чем говорит та или иная картина Шагала, тот с высокой вероятностью сразу же ответит: «о любви», «о грусти», «о мечтах», «о страданиях» и т. п. Степень соответствия этих формулировок истинному замыслу художника не столь уж и важна. Существеннее та убежденность, с которой каждый человек делает для себя выводы из шагаловской образности.

Самого автора, судя по его высказываниям разного времени, подобная зрительская реакция вполне устраивала. Разумеется, в свои творения он вкладывал много личного, иногда совершенно интимного, но при этом ни на кого не возлагал обязанности выявлять скрытые смыслы. Рождение встречной чужой эмоции представлялось ему достаточным творческим результатом, чтобы не желать большего. При такой позиции автора возникает резонный вопрос: а так ли уж необходима выставка, норовящая вскрыть «истоки творческого языка художника»? К чему алгебра, когда гармония налицо?

Однако не стоит формировать у себя предубеждение относительно нынешнего проекта Третьяковской галереи. Он, конечно, не может заменить полноценного знакомства с наследием Шагала, но масштабная персональная ретроспектива под названием «Здравствуй, Родина!» проходила здесь же, в Третьяковке, всего семь лет назад. По музейным меркам — буквально вчера, так что рассчитывать еще на один мегапроект было бы сейчас странно. С другой стороны, не отметить 125-летие мастера тоже грех — вот и образовался довольно камерный сюжет про «истоки». В нем, кстати, не так уж много материалов анал