Кумир поверженный — всё Бог

Книги
«Эксперт» №43 (825) 29 октября 2012
Известный литературный критик подводит итог своим почти пятидесятилетним размышлениям об эволюции творчества, идей и общественной деятельности Солженицына. Итог, по мнению автора, получается печальный
Кумир поверженный — всё Бог

Эту книгу тяжело читать, потому что чем дальше в нее вникаешь, тем больше понимаешь, что это не просто критический труд, это трагический труд по разрыву тысяч нитей, которые связывали автора-шестидесятника с предметом его исследования и поклонения. Ведь Солженицын после публикации «Одного дня Ивана Денисовича» в глазах значительной части советской интеллигенции стал не просто великим писателем в одном ряду с классиками (а именно так он был воспринят, не случайно уже за этот рассказ его выдвинули на Ленинскую премию), он стал властителем дум. А для многих — буквально вождем «партии шестидесятников». Но дальше обнаружилось, что «партия шестидесятников» не едина. Что проявилось в полемике Солженицына и Сахарова, начало которой положила книга Александра Исаевича «Бодался теленок с дубом», изданная им сразу после вынужденной эмиграции. В этой книге Солженицын рассчитался не только со своим советским прошлым, но и с заметной частью своих поклонников в Союзе, которых он обвинил фактически в нерешительности и даже трусости. В том числе и скончавшегося к тому времени Твардовского, «пробившего» публикацию «Одного дня…». И это был первый, как пишет Сарнов, надрыв в его отношении к великому писателю.

А полемика Сахарова и Солженицына обозначила две позиции в шестидесятническом и диссидентском движении, которые все больше расходились. Сахаров определил либерально-демократическое направление, Солженицын — авторитарное и религиозно-патриархальное. И Сарнов в своей книге продолжает сахаровскую линию, доводя ее уже до логического конца. Ведь Сахаров с его подчеркнутым интернационализмом не мог, наверное, и представить себе, что его оппонент закончит свой творческий и жизненный путь изданием книги «Двести лет вместе», полной, если говорить деликатно, необъяснимых претензий и раздражения по отношению к евреям, которых он обвинил в нелюбви к России. Эти обвинения казались тем более несправедливыми, что многие из представителей русско-еврейской интеллигенции оказали ему самую решительную поддержку. Как, например, его приятель по шарашке Лев Копелев, с определенной симпатией изображенный как Лев Рубин в «Круге первом». И не случайно Копелев еще задолго до «Двухсот лет…» разорвал все связи с Солженицыным.

Книгу Сарнова тяжело читать еще и по причине бесчисленных обширных цитат: из статей автора, из критиков, писателей, друзей, соратников, оппонентов, воспоминаний, переписки автора и его друзей и оппонентов и, конечно, из произведений Солженицына. Все перемежается воспоминаниями автора и рассуждениями на темы, связанные не столько с предметом исследования, сколько с идейным обоснованием своих собственных взглядов. Это нужно ему, чтобы показать, что эволюция его отношения к Солженицыну основана не на эмоциях.

Вспоминая брежневские времена и критику в адрес Солженицына, после его высылки раздававшуюся из рядов шестидесятников, Сарнов замечает, что, хотя внутренне он был со многим в этой критике согласен, не мог ее поддержать. Поскольку считал, что роль Солженицына как вел