Путь в Тоскану

Культура / Русская литература В издательстве АСТ вышел сборник рассказов Марины Степновой «Где-то под Гроссето». Вместе с предыдущим романом Степновой «Безбожный переулок» они образуют особую божественную географию мира, где путь из ада в рай лежит через сострадание

Первый текст Марины Степновой я прочитала несколько лет назад в курилке журнала «Русский репортер». К выходу готовили подборку отрывков из произведений современных писателей. Кто-то забыл на подоконнике верстку, я рассеянно начала читать, и время остановилось. По мятой бумаге скакали фразы. Больше всего это было похоже на выездку дикого иноходца. Невыносимо упрямый русский язык вдруг стал ручным и делал ровно то, что приказывал автор. Степнова крутила великим и могучим, как хотела. Встретив достойного хозяина, язык, кажется, урчал от удовольствия. Ему приходилось следовать за хитросплетенными эмоциями, легко вздыхать, ахать, тянуть синкопы пауз, рвать ритм — то есть работать с ювелирной точностью. Легкое дыхание великого, но прирученного языка порождало чувство удивительной свободы. На этом языке можно было жить. Он легко поднимал со дна грамматического забвения весь тонкий, шелестящий мир чувственной жизни. То был язык великой и по-пушкински глуповатой поэзии, домашнего музицирования, романсов и юных девушек, искренне плачущих над томиком Тургенева. Этот язык еще не знал металлического привкуса латинской логики и вольтеровской иронии. На нем дети говорили с цветами и птицами.

Прелесть степновской прозы в том, что все ее дети, цветы и птицы до слез, до припухших желез русские. Ее незакавыченные цитаты и невинно причудливые скачки ассоциаций буквально растворены в этом русскоязычном мареве: «Выпотрошенные вишни кладут в таз — большой, медный, с деревянной ручкой — и варят по новой для Агафьи Михайловны методике, без прибавления воды. Помните, в “Анне Карениной”? Да нет, откуда вам помнить? Женское общество на террасе, шитье распашонок, вязание свивальников. Беременная Кити». Если вы думаете, что это имеет отношение к сюжету, вы глубоко ошибаетесь. Это лишь для того, чтобы в конце длинного лирического отступления воскликнуть: «Вы не любите Толстого? Вы ненормальный». Так Степнова плетет ткань своего текста: замеченная походя мелочь — эмоция — вспышка литературных ассоциаций. В конце цепочки вроде бы должен быть вывод, какая-никакая мораль, но ее снова заменяет эмоция, и читателю ничего не остается, как смириться и начать думать чувствами — как в детстве. Так же категорически необязательно и свободно.

Степнова нащупывает не русскую идею, но русскоязычный воздух или, скорее, метод культуры. Переживание для нее ценнее логики — это то самое, чему научил русский язык исихазм, что навсегда заразило нас склонностью к двойным эпитетам, причастным оборотам, множеству прилагательных и, главное, стремлением вжиться в событие.

Во всем степновском хозяйстве чувствуется императив качественного книжного детства, задохнувшегося на школьной классике и знакомого с языковыми изысками хулиганистого двора. С этого все начинается. А дальше наступает самое интересное. В сущности, почти все романы Степновой — это история того самого книжно-дворового детства, попавшего в оборот большого русскоязычного сюжета. Однажды литература перестает быть только языком и становится ж