О «Волшебных флейтах»

Разное
Фото: Эксперт

Чеховский фестиваль нынешнего года открылся в Большом театре спектаклем берлинской Komische Oper «Волшебная флейта». Я, как и всякий меломан со стажем, перевидал немало постановок предсмертного моцартовского шедевра: штук пять живьём и невесть сколько на экранах — качеством от высочайшего до с трудом выносимого. «Флейта» имеет, среди прочих, ещё и то свойство, что совсем уж плохо поставить её невозможно: сколько-нибудь профессиональное исполнение, при котором эта музыка прозвучит без грубых искажений, всегда будет радовать. Но зато и поставить её идеально никак не выходит: больно уж много совершенно несносной чепухи насовал в либретто моцартовский соавтор/заказчик Шиканедер. Как ни изворачивайся, но упаковать все эти напыщенные словеса и сюжетные колдобины так, чтобы современный взрослый зритель нигде и не поморщился, остаётся задачей едва ли разрешимой. Подчеркну: речь идёт именно о постановках — о зрелищах. Исполнения идеальные или почти идеальные по звуку, к счастью, есть — к студийной записи Бёма, например, и захочешь не придерёшься; но как только к уху приходится добавить глаз… Вот по всему этому так и порадовали на этой неделе берлинцы: привезённый ими спектакль оказался совершенно замечательным, почти беспрерывно захватывающим зрелищем.

Почему «Флейту» трудно совсем провалить? Потому, прежде всего, что она написана для простых людей о вещах, которые простых людей волнуют — как в 1791 году волновали, так волнуют и сейчас: о чудесах, страшных и весёлых, о мытарствах вначале и счастье потом — и о любви. Причём о любви не только возвышенной и томной, но и о самой что ни на есть плотской: недаром же прежде того, как принц Тамино аристократически влюбится в портрет будущей невесты, три дамы Царицы ночи успеют насмешить публику приступом откровенной похоти, устроив свару за право остаться наедине с впавшим в забытье красавцем. Разумеется, креативные люди находят способы проигрывать и с такими козырями. Для этого достаточно с чем-либо сильно переусердствовать — хоть бы и с тем же сексом. Да, всё начало оперы — усилиями «естественного человека» Папагено, помянутых уже трёх дам, да и самого принца — сексом так и сочится; но постановщик, заставивший Тамино, только что сладко певшего о чистой любви над портретом Памины, кинуться на Царицу ночи, свою будущую тёщу, и приступить к совокуплению с ней (была такая постановка лет десять назад), губит дело на корню. Потому что с этого момента ко всему действию примешивается такая густая струя лицемерия, что уже и моцартовских гармоний не услышать.

Но гораздо чаще перебарщивают с навинчиванием поверх этой оперы для простых людей каких-нибудь «умственных» смыслов. Печально ярким примером тут стала относительно недавняя (2005) постановка Большого театра. Приглашая известного британского режиссёра Грэма Вика, театр знал, на что шёл: Вик только что вызвал своей «Флейтой» изрядный скандал даже в любящем «современные прочтения» Зальцбурге — перенеся действие оперы в дом престарелых. Смехота, правда? Наши, видимо, по