Мариинка учится любить себя

Культура
Москва, 07.05.2001
«Эксперт Северо-Запад» №8 (37)
Джон Ноймайер в Петербурге

Мариинский театр показал премьеру балетов Джона Ноймайера - хореографа с собственным авторским театром в Гамбурге, разборчивого, но оттого еще более желанного гостя крупнейших мировых трупп. Одного из лидеров поколения, пришедшего вслед за Морисом Бежаром. Сообщать какие-либо иные биографические подробности не так уж и важно: Ноймайер, как всякий классик, давно не равен самому себе.

Ноймайер перенес в Мариинку два свои балета начала 1990-х: Spring & Fall на музыку Дворжака, Now & Then на музыку Равеля. И поставил эксклюзив на музыку альтового концерта Альфреда Шнитке ("моего друга") - "Звуки пустых страниц". Все три балета программные, то есть с пунктирным эмоциональным сюжетом из серии "музыкой навеяло". Отлично сделанные, слегка старомодные. Корректно упакованные (дизайн двух из них принадлежит самому Ноймайеру). Местами нудноватые, местами остроумные. Классно протанцованные артистами Мариинки. Композиция всего спектакля движется от буколической резвости Spring & Fall через сексуальную спартакиаду Now & Then (мужские купальники в стиле 1930-х, пурпурные щиты, в антракте - злобные критикессы, бегающие по партеру с воплями, что это возмутительный гей-клуб). И далее - к странно затягивающей, плывущей, едва удерживающейся на грани текста пластической какофонии "Звуков" (про большое безумие большого художника). Считается, что поколение хореографов, к которому принадлежит Ноймайер, ныне дружно переживает творческий кризис. Ноймайер, если судить по спектаклю Мариинки, отделался довольно дешево. Художественный темперамент явно иссяк, матрица несколько стерлась, но воля и прославленный интеллект позволяют удерживать былую стилистическую стабильность, регулярно печатая вполне успешные балеты. На мой вкус, можно смело приходить в театр ко второму отделению. Однако сам эффект появления Ноймайера в Петербурге перекрывает любые удачи или провалы отдельного спектакля.

Приглашение хореографа такого калибра - радикальное средство против комплекса творческой неполноценности, терзающего русских артистов на всем постсоветском пространстве. Что такое сегодня The Great Russian ballet внутри мирового балетного рынка? Чайковский, Петипа, белые лебеди, розовые пуанты, фирменная душевность - тесная резервация, границы которой бдительно охраняют западные импресарио. Эта схема прибыльно работает уже несколько десятилетий (выезжать за границу советские артисты начали в 1960-е) и - теоретически - может проработать еще столько же. "Но", как всегда, одно. Лабораторную чистоту расчетов замутняет человеческий фактор, игнорировать который в балетном искусстве невозможно: розовые пуанты и белые пачки надеты на людях. И эти люди толстеют и артачатся, стареют, простужаются, получают травмы, а главное - устают. Психологическая усталость от классики - едва ли не главное, чем сегодня отягощено театральное производство Мариинки. Таков итог безвременья 1970-80-х. С середины все тех же 1960-х русский балет не произвел ни одной плодотворной стилистической идеи, которая реализовывалась бы параллельно с классикой. В 1920-е такой идеей был танцевальный конструктивизм Федора Лопухова, в 1930-е - 1940-е - балеты-драмы, в 1960-е - танцевальный симфонизм Юрия Григоровича и Игоря Бельского. 1990-е предложили подключение к мировой балетной сети. В Мариинке появились Джордж Баланчин, Ролан Пти, Кеннет Макмиллан. С одной стороны, Ноймайер продолжает ряд западных классиков, упущенных русскими за годы советской изоляции, а теперь - наверстываемых. С другой - резко из этого ряда выламывается. По той простой причине, что хореограф он - живой и действующий. Более того, хореограф, для которого стоящий перед ним танцовщик - фактор его собственного стиля, единица его измерения. Ноймайер проводит строжайшие кастинги. Против фамилии каждой кордебалетной девушки готов писать пространные аннотации. Он фотографирует своих артистов. Он носится с ними как с писаной торбой. Он говорит, что атмосфера в балетном классе для него важнее, чем взаимоотношения с публикой. Его завораживает непривычная психофизика - чем страннее, тем лучше, в ней он черпает вдохновение. Ему нравится распускать волосы своих танцовщиц и заманчиво обнажать тела своих танцовщиков. В Мариинке все было именно так.

Вообразите: в балетный класс входит портрет из энциклопедии. Реакция русских танцовщиков легко поддается реконструкции. А главное - почти без поправок переносится затем на сцену: священный огонь в глазах, максимально интенсивное проживание текста, чуткая сейсмография тела. Нет больше обругиваемых "заложников академической традиции", нет привычных солистов-детей, пытающихся компенсировать отсутствие интеллектуального, эмоционального и профессионального опыта силой разгоряченных молодых мышц. Дети выросли. Производство кончилось. Начались биографии.

Санкт-Петербург

У партнеров

    Реклама