Памятник дезертиру

Культура
Москва, 24.12.2001
«Эксперт Северо-Запад» №32 (61)
Возвращение героя из звереющего общества в очеловечивающую природу

Первые "афганские" рассказы Ермакова появились в перестроечном "Знамени" и поразили свежестью тона, безбоязненным традиционализмом и яростным, отважным пацифизмом. Их предваряла вступительная статья Григория Бакланова. "Лейтенантская проза" благословляла нового ремаркианца. По тем временам рассказы проходили под рубриками "Гласность", "Неуставные отношения в армии", "Грязная война в Афганистане", "Ложь официальной пропаганды", но за всей этой необходимой, нужной публицистикой было в рассказах Ермакова что-то такое, что позволяло мерить их мерками не талантливых фельетонов вроде "Ста дней до приказа" Юрия Полякова, но - "Севастопольских рассказов" Льва Толстого.

Один раз ушибленный армией, Ермаков не может не писать про этот "ушиб". Все его рассказы, роман "Знак зверя" и нынешний роман "Свирель Вселенной" могут быть восприняты как вопль (именно что - вопль!) о необходимости реформы армии. Но Ермаков не социолог, не политолог, не политик. Он - писатель. Из тех писателей, что ближе всего к графоманам. Ему просто нравится описывать окружавшую или окружающую его действительность. Афганские горы, сибирскую тайгу, среднерусский лес, ели, березы, сову, ястреба. Он медленно, не спеша, со вкусом пишет. Ему нравится медленно писать. (Так один профессиональный водитель, внимательно посмотрев на моего приятеля за рулем, поинтересовался: "А тебе что, не доставляет наслаждение медленная езда? Просто - езда?") Здесь - разница между графоманом и писателем вроде Ермакова. Читать графоманское описание драки (или елки) - скучно; читать ермаковское описание елки (или драки) - интересно.

По отношению ко всей нынешней идеологической ситуации "Свирель Вселенной" у Ермакова звучит тихим, но настойчивым диссонансом. В пору всеобщего, всемирного и всемерного бряцания оружием странно столкнуться с... памятником дезертиру. А "Свирель Вселенной", разумеется, - памятник дезертиру. В этом смысле "Свирель Вселенной" - явное и резкое возражение очень талантливой повести Валентина Распутина "Живи и помни!". По Распутину, дезертирство - шкурный животный акт, превращающий человека в трусливого и жестокого зверя. В ермаковском романе дезертирство не уничтожает человеческое в человеке, но очеловечивает окружающий его мир. "Тут к нему прилетела сова. Он услышал мягкий шум, поднял голову. Она сидела поблизости на ветке и в упор глядела на него. Бесцеремонно, по-хозяйски. Наглядевшись вдоволь, сова принялась озирать лагерь, вещи, палатку; она медленно поворачивала круглую лохматую голову и вперяла взгляд в ту или иную вещь. Вообще совы осторожные птицы, и поведение этой Меньшикова озадачило. Он даже не удержался и что-то сказал ей, когда она воззрилась на него. Сова выслушала". Человек, способный "поговорить" с совой или... с медведем (есть и такой эпизод в романе), разве не способен действием, бездействием, словом или молчанием "разговорить" армейского хулигана или армейское начальство? Герой романа - одинокий, нелепый, полубезумный Даниил Меньшиков - умудряется и в других людях пробудить внеслужебное, внегосударственное, человеческое.

Это руссоистский роман. Два тезиса великого женевца Олег Ермаков готов защищать со всей страстью неофита: первое - надобно жить в согласии с природой, а не в подчинении искажающим природу тем или иным законам общества; второе (и самое важное) - человек по природе добр.

Проза Ермакова развивается по-гегелевски законосообразно. "Свирель Вселенной" - его второй роман; по отношению к первому - безысходному и пессимистичному "Знаку зверя" - это антитезис.

Событийный ряд, фабула романа проста и вполне укладывается в такую мораль: "Как можно было "закосить" от армии в годы позднего застоя?". Даниил Меньшиков работает в заповеднике на Байкале, потом его призывают в армию. Он сталкивается с "неуставными отношениями", дезертирует, странствует по Сибири, возвращается в часть, откуда его после бесед и угроз комиссуют со справкой. Насколько реалистична эта ситуация - не знаю. В самом романе возвращение героя из звереющего общества в очеловечивающуюся природу на редкость убедительно.

Это - печальный роман. Это - такой антитезис, после которого вряд ли последует синтез. Олег Ермаков это понимает. В противном случае он не начал бы свой второй роман лебединым криком: "Ганк-го! Крик в выси. Сурок, жирный, лоснящийся, вылез из норы в камнях и жухлой траве, глядит с испугом. Эхо в камнях отдается. Сурок глядит: с горного озера поднимаются птицы. Всплеск крыльев, как взлет заснеженного хребта". Когда писатель начинает свою книгу таким образом, вольно или невольно он говорит: я готов к тому, что это будет моя последняя книга, лебединая песня, поэтому то, что я говорю в этой книге, - необычайно важно. По крайней мере, для меня.

У партнеров

    Реклама