Логика неопределенности

Общество
Москва, 23.12.2002
«Эксперт Северо-Запад» №48 (109)
Самая большая угроза и одновременно соблазн для мафии - капиталистическое предпринимательство

Бандиты, "крыши" и организованные преступные группы (ОПГ) чаще всего воспринимаются как признак неполноценности и уродливого развития российской экономики. Заведующий кафедрой социологии Высшей школы экономики (Санкт-Петербург), преподаватель факультета политических наук и социологии Европейского университета в Санкт-Петербурге Вадим Волков в своей недавно вышедшей книге "Силовое предпринимательство" доказывает, что конвертация силового ресурса в финансовый успех является неотъемлемым атрибутом раннего капитализма.

- Ваша книга называется "Силовое предпринимательство". Что вы подразумеваете под этим термином?

- Книга посвящена тому явлению, с которым мы все очень хорошо знакомы, но на самом деле его истоки, происхождение и действительные функции не столь очевидны. Я пытаюсь социологически и экономически объяснить появление, деятельность и эволюцию сообществ, которые известны как преступные группировки, бандиты, "крыши", охранные предприятия, - в общем, всех тех, чьим бизнесом было прежде всего управление и использование силового ресурса. Несмотря на то что все они могли принадлежать к абсолютно разным структурам - кто-то носил погоны и государственную форму, а кто-то - малиновые пиджаки или казачью униформу, - они встречались и решали одни и те же вопросы. Возможность установления неких общих правил, гарантии, которые они друг другу давали, и закладывали вероятность устойчивого экономического обмена на рынках с повышенной степенью риска.

- Мне показалось любопытным, что вы до определенного момента не делаете разницы между легальными и нелегальными силовыми структурами.

- Это дань социологическому подходу, потому что категории, в которых мы определяем реальность, не нейтральны. Если мы говорим, что кто-то преступник, значит, мы имплицитно занимаем позицию, которую определяет для нас государство. Социолог же должен сделать шаг назад и смотреть на действительные социальные отношения, стараясь дистанцироваться от тех категорий, которыми мы оперируем в повседневности. Если мы посмотрим на действительную роль на рынке бандитов и некоторых государственных структур, то разница будет небольшой. А если мы отмотаем время назад и посмотрим на историю формирования государства, то вообще не найдем разницы. XV-XVI века - это время, когда самые сильные бандиты консолидировали ресурсы, территории, а потом обросли регулярными управленческими структурами и обрели легитимность.

- Известны традиционные параллели "русской мафии" - сицилийская, американская, японская. Чем они друг от друга отличаются?

- Как водится, есть много общих моментов, есть и большие различия. Сицилийская мафия сформировалась еще в середине XIX века. Она во многом основана на семейных отношениях, распространенных в традиционном обществе. Мафия - фактически экономический и политический посредник между местным обществом и чуждым ему государством. Потому что на Сицилии практически никогда не было своего государства, она все время подвергалась завоеваниям и каждый завоеватель устанавливал свой аппарат управления. Сицилийцы полагались на себя и предпочитали сами решать свои вопросы, не обращаясь к государству. Украли овец - они помогают их найти, гарантируют определенные сделки на рынке.

Как ни странно, мафию смогло победить фашистское государство. Где-то с 1925 года префект Палермо Чезаре Мори начал против нее войну. Мафиози эмигрировали в Нью-Йорк, Чикаго, Бостон. А там как раз "сухой закон", благодатная почва для бутлегерства и теневой экономики. Фактически это был экспорт мафии. А когда в 1943 году американские войска высадились на Сицилии, им стали нужны местные посредники, чтобы обеспечить нужную инфраструктуру. Они обратились к тем же мафиози - фактически американцы вновь привезли мафию на Сицилию. В период с 1925 по 1943 год она была чрезвычайно слаба, а после войны снова разрослась.

Вторая сила, которая боролась с мафией, - коммунисты. А вообще, самая большая угроза и одновременно соблазн для мафии - это капиталистическое предпринимательство. В 70-80-е годы прошлого века мафиози из деревенских усатых мачо становятся капиталистическими предпринимателями, которых интересуют не столько честь и разруливание местных отношений, сколько прибыль, инвестиции и капитализация. Капитализм вообще подрывает мафию.

- С другой стороны, ранний капитализм обусловливает ее возникновение.

- Да. Мне кажется, мафия - это вообще явление, свойственное раннему капитализму с его слабыми институтами, неукоренившейся правовой традицией, деловой культурой и так далее.

Теперь о нашей мафии. Во-первых, от итальянской она отличается тем, что у нас это абсолютно городское явление. Во-вторых, у нас "крыша" - это не подпольные общества, как на Сицилии, но и охранные предприятия, и люди в погонах, и спортсмены, и уголовники. Все, кто может эффективно организовать управление силовым ресурсом и строить рыночные отношения. И потом, у нас все-таки это одно поколение. На Сицилии мафия воспроизводилась в течение нескольких поколений, значит, она могла удерживать незыблемость своих норм, границ с окружающим миром, а у нас силовые предприниматели сотрудничали с властями и, если надо, "решали вопросы" с государством. Очень быстро мафиози становились капиталистами, переставали в какой-то момент ездить на разборки и "тереть вопросы" - возраст не тот, семья, собственность. Поэтому они стали фактически нанимать государственные органы для охраны своих экономических интересов.

- В какой-то момент российские силовые предприниматели переходят от более или менее элементарных функций - охрана, рэкет - к более сложным, к тому, что вы называете силовым партнерством. Почему это происходит?

- Во-первых, когда растут объемы и масштаб сделок, усложняется и характер вопросов. Все ОПГ фактически работали как службы безопасности, другое дело, что в наших условиях службы безопасности работали совершенно по-другому, чем на Западе. В Америке количество людей, занятых в частных охранных службах, выше, чем число полицейских. Но они не занимаются арбитражными делами, не решают вопросы. Они занимаются физической охраной, сбором информации, аналитикой, консультированием, тем, что называется управлением рисками. Возвратом долгов, обеспечением поставок товаров, дачей гарантий, что люди друг друга не кинут, они не занимаются. А у нас все службы безопасности занимались именно этим.

- В силу того, что больше некому было этим заняться?

- Да, в силу неэффективности и дороговизны нашей судебной системы. На Западе оба партнера знают, что существует арбитражная система. Если я не выполню контракт или не верну вам долг, вы пойдете в суд, через неделю он вынесет справедливое решение, приставы меня найдут или арестуют мои счета и государство нанесет мне ущерб от вашего имени за недобросовестное поведение. Осознание того, что существует эффективная судебная система, является важным гарантом, сдерживающим фактором, который определяет мое экономическое поведение. Я уже не буду зарабатывать деньги на "кидках" и "невозвратах", потому что эти возможности будут очень дорогими. А у нас судебная система неэффективная, даже если через несколько месяцев суд выносит решение - ну и что? Приставы не обязаны никого искать, они обязаны только послать по почте соответствующее решение, и я чувствую себя в безопасности. Знание об этой неэффективности и создает возможности для определенного рода недобросовестного поведения. Но если у вас и у меня есть службы безопасности, неважно какие - у вас вор в законе, а у меня ФСБ, - они будут выступать в качестве виртуальных или даже действительных гарантов наших с вами отношений.

- Каковы тенденции дальнейшего развития ОПГ и вообще силовых предпринимателей?

- Есть несколько тенденций. Первая из них очень опасная. Высшее звено ОПГ превращается в бизнесменов либо входит в государственные структуры. Если, кстати, мы немного отъедем от Петербурга, то в региональных администрациях вторые-третьи лица - очень "конкретные" люди. Они начинают больше работать с юристами и государственными силовыми подразделениями и рядовая братва им уже не нужна.

Группировки дезинтегрируются, и люди, так сказать, лишаются работы. Известно ведь, что чем выше уровень организованной преступности, тем ниже уровень преступности уличной, дезорганизованной. С периферии в города приезжает склонная к насилию амбициозная молодежь. Раньше они могли влиться в группировки на низовой уровень, получать свои 400-500 долларов в месяц, "девятку" на двоих, сотовый телефон и под железной дисциплиной заниматься определенным видом работы. Теперь они грабят, убивают, занимаются квартирными кражами - в последние два года растет волна убийств в подъездах за незначительные суммы денег, за автомобили. Это как раз и является прямой угрозой гражданам.

А наши правоохранительные органы не успели за этой тенденцией. Были созданы РУБОПы, которые должны работать на очень высоком уровне с олигархами, а угроза обществу - уже в другом. В обычном уголовном розыске и милиции, которые должны бороться с "отморозками", нет финансирования, кадры ушли, и в результате общество остается незащищенным.

Вторая тенденция - это замещение бандитов государством, что с социально-экономической и исторической точки зрения является абсолютно универсальным процессом. В какой-то момент бандиты уходят в бизнес либо их просто вытесняет государство. Возьмем конкретный эпизод, магазин какой-нибудь, который, допустим, "крышуют" ингуши. Приходит ОМОН и говорит: "Все, вы здесь больше не стоите", и просто силовыми методами их вытесняет и сам начинает получать.

- Но омоновцы получают как частные лица, а не как государственная структура?

- Да, как частные лица. В Новосибирске милиция сильно вытеснила бандитов, у нас - тоже. Это уже не бандиты, это вроде как государство, вернее, отдельные сегменты государства, которые работают как частные предприниматели. Поэтому самая большая проблема сейчас - это подчинение единой системе управления государственных силовых сегментов, которые теперь выполняют роль бизнес-посредников, которую в принципе и должны выполнять, но именно как агенты государства, а не как частные лица.

Бандитский этап закончился где-то в 1998-1999 годах, и начался захват предприятий - очень любопытный этап. Фактически после 1998 года началась реальная приватизация российской экономики, и опосредовали ее уже не бандиты, не преступные группировки, а региональные сегменты государства. Это массовое явление, о нем, конечно, много писали, но реального масштаба, по-моему, мы себе не представляем.

- Года два назад мне приходилось писать о скандале на одном из петербургских предприятий, где в результате "конфликта акционеров" был смещен старый менеджмент - советский директорат. Пришли новые хозяева, с прессой от их имени общался интеллигентный молодой человек. Потом мне удалось встретиться с реальным новым хозяином, обладателем специфической внешности и манер, а когда я начал задавать ему острые вопросы, он просто стал мне угрожать, особо при этом намекая на свое знакомство с Борисом Грызловым. Где-то через год я узнал, что этот человек был арестован на границе РУБОПом.

- Этот случай показателен. Существовал старый советский директорат, инсайдеры, которые получали преимущество при первой приватизации. Это была никакая не приватизация, а просто узаконивание прав фактических управленцев. К концу 90-х созрели эти "молодые волки", финансово-промышленные группы, которые обладали и финансовым, и так называемым административным ресурсом, - важно было иметь связи и возможность покупать суды и силовые ведомства.

Аутсайдеры, не удовлетворенные "первой" приватизацией, стали захватывать предприятия. Это дешевле, чем покупать через фондовый рынок, тем более что туда большинство акций не идет. Как осуществлять приватизацию в условиях недоразвитости фондового рынка? Через захваты. И тут был принят Закон о банкротствах, который...

- ...как будто специально для этого и написан.

- Абсолютно. Очень интересно посмотреть этот контекст. В 2000-2001 годах было где-то 4-5 тысяч захватов в год и 15-18 тысяч банкротств, из них треть - заказные. Это гигантский передел собственности и реальная приватизация экономики. И производилась она уже с помощью сегментов государства, то есть каких-нибудь арбитражных судов города Кемерова и судебных приставов города Иркутска. Суды, спецподразделения, группы менеджеров и представители региональных властей образуют своего рода "группы захвата" и быстро и дешево перехватывают управление крупными предприятиями.

Но в принципе методика-то осталась та же, поменялись только действующие лица. Теперь вместо бандитов выступают представители государства, региональных администраций, "силовики", которых очень трудно контролировать из центра. Первый этап восстановления государства прошел, вместо бандитов пришли государственники, но ведут они себя, как бандиты.

- Когда бандиты идут в легальный бизнес и во власть, они могут проникнуться этой культурой, но может произойти и наоборот: власть и бизнес просто станут бандитскими.

- Появится, естественно, что-то третье, но, насколько я знаю, влияние бандитской субкультуры на государственном уровне до сих пор велико. Вот у нас был двойной язык, он сейчас и остается. Есть публичный язык, а есть реальное "решение вопросов", которое происходит до сих пор на бандитском языке. Но давайте опять сделаем шаг назад и посмотрим: а что тут такого? Бандитский язык живет и применяется, и это говорит о том, что он практичный. На нем проще решать вопросы. Там все конкретизировано, люди легче друг друга понимают, легче приходят к согласию или несогласию. Если мы отвлечемся от истоков этого языка, бандитский язык очень похож на американский - он просто предельно рационален. Он компактен и очень конкретен.

Но через поколения уйдет вся эта культура, у них же дети все за границей учатся. А у нового поколения, которое прошло через школы менеджмента, - другой язык. Но еще лет десять власть будет говорить по-прежнему.

- В своей книге вы вводите термин "формирование государства". Что он подразумевает?

- Формирование государства - это процесс становления центральной власти, которая регулирует экономическую жизнь на данной территории и заявляет на это свое монопольное право. Сначала эти территории были маленькими и неустойчивыми, потом в процессе многочисленных войн и объединений они стали большими и более устойчивыми. Сначала это единоличная монополия, затем она превращается в общественную и зависимую от управленческого аппарата. Затем в ходе буржуазных революций гражданское общество получало контроль над государственной машиной и делало его основным инструментом защиты прав собственности.

У нас в России процесс формирования государства, в принципе, начался заново после разложения государства, которое началось еще до распада Советского Союза. Были разные институты, которые претендовали на то, чтобы управлять экономической жизнью на каких-то условных территориях, затем они начинали друг с другом воевать, взаимодействовать, сотрудничать, и там, где они сотрудничали, происходил экономический обмен. Власть Кремля распространялась при этом на очень условные сегменты. Постепенно власть консолидировалась вокруг региональных администраций и губернаторов.

- Но центр же сейчас едва ли не официально объявил войну региональному самоуправству?

- Мне кажется, эта борьба до сих пор неэффективна. Да, главы силовых ведомств теперь назначаются из центра, и региональные власти потеряли над ними былой контроль. Но тем не менее местные региональные союзы между олигархическими группами и региональными властями представляют собой формирования, на которые очень трудно влиять из центра. Ну какие рычаги есть у центра, чтобы на них влиять? Так называемые полпреды? Они в действительности могут сделать очень немного. Они же не могут остановить процессы коррупции в судебных органах, использование сегментов государства в частных интересах - здесь они бессильны. Пока что, мне кажется, больше слов и организационных решений и мало эффективности.

- Как вам кажется, официальная риторика, зазвучавшая с такой силой в 1999 году - призывы к государственничеству и патриотизму, - вызвана больше субъективными характеристиками пришедшей к власти группы или какими-то объективными потребностями?

- Она связана с объективными потребностями и очень жесткими императивами. Если не будет реформы государства в сторону его удешевления для бизнеса, в сторону его процедурной эффективности и согласованности работы, то мы просто не выживем в условиях мировой конкуренции. Наша рыночная ниша в миросистеме сырьевая, в международном разделении труда мы занимаем очень невыгодное место, наш престиж низок, что бы мы ни говорили. И причина этого во многом в неэффективности, громоздкости, дороговизне государства.

Государство является - и это очень часто было в истории - врагом самому себе, оно душит экономический рост. Пока что есть осознание определенной частью государственного аппарата того, что долгосрочные интересы государства лежат в сфере его реформирования. Одновременно есть и противодействие большой консервативной части государственного аппарата, которая работает исключительно исходя из краткосрочных интересов рантье, посредников. Или даже просто обслуживает экономические интересы частных лиц. У Маркса в "Манифесте" была знаменитая фраза о том, что государство превратилось в комитет по управлению общими делами буржуазии. А у нас государство еще не превратилось в такой комитет, потому что сейчас отдельные его сегменты управляют делами отдельных сегментов буржуазии.

- "Эксперт С-З" проводил недавно исследование, посвященное репутации петербургских компаний. В том числе исследовались и факторы, влияющие на эту репутацию. Так вот, на первом месте оказалась ответственность, прежде всего перед своими партнерами. "Легальность" же далеко позади. Бизнесу важнее репутация в глазах своих контрагентов, чем в глазах государства.

- А здесь, скорее всего, проявляется восприятие современного государства. Оно не воспринимается просто как законодательная среда, институт, реализующий общественные интересы. Оно воспринимается как один из игроков, очень сильный, малопредсказуемый, довольно наглый и жадный. Большой бизнес воспринимает закон исключительно как инструмент реализации своих экономических интересов, а не как правила игры, которые нужно соблюдать.

И поэтому совершенно естественно, что законопослушание не является ценностью. В ситуации, когда все используют закон в своих интересах, законопослушный предприниматель будет просто проигрывать экономически.

И это действительно замкнутый круг, который ломается только очень серьезным усилием, например авторитарным. В этом смысле я думаю, что правые не зря считают, что правовое государство формируется авторитарным путем. Впрочем, не только правые - как известно, так считали и Маркс с Гегелем. Нужно ограничивать интересы экономических субъектов довольно жестким способом и создавать среду, в которой потом все будет работать так, что никто не сможет получить преимущество перед законом. Сначала это будет равенство всех перед одним очень сильным бандитом, затем оно будет отмирать. Это, конечно, все очень идеалистические схемы, но как их обойти - непонятно.

У партнеров

    Реклама