Музеи все еще нужны

• София Станковская

Русский музей играет уникальную роль в сохранении и приумножении отечественной художественной культуры. Его коллекции составляют одно из самых значительных музейных собраний мира. Дворцы и сады, входящие в состав музейного комплекса, в значительной степени формируют облик любимого туристами императорского Петербурга. Не будет преувеличением сказать, что музейная практика, в первую очередь – выставочная деятельность, влияет не только на культурный климат Северной столицы, но и на нравственный. В бизнес-кругах знают, что в непростом деле привлечения частных средств в сферу, где государство диктует правила игры и оставляет за собой право принятия решений, Русский музей был первопроходцем и остается лидером.

Более двух десятилетий пост директора Русского музея занимает Владимир Гусев. Достойно выдержав космические перегрузки, связанные со стремительным расширением музея в 1990-х годах (это было похоже на взрыв сверхновой звезды), он не выпускает из поля зрения ни одну из сфер музейной активности. Помимо признанных талантов руководителя он обладает обаянием и даром к непринужденному разговору.

Культура и мускулатура

– Музеи имеют массу функций: собирают, хранят, просвещают. И еще, прошу прощения, выбивают – я имею в виду деньги из бюджета. Вы руководите сложнейшим музейным организмом. Как вы ориентируетесь в этой массе целей и задач, как определяете приоритеты? Как строите взаимодействие с коллективом, с чиновниками, с теми, от кого зависит принятие важных для музея решений?

– Здесь лучше не задумываться. А то, как сороконожка, не сдвинешься с места. В течение XX века изменился характер, точнее тип директора – на этот счет есть специальные исследования. Он менялся всюду, не только в России. Правда, в Америке и Европе это произошло на три-четыре десятилетия раньше. Директор от хранителя, знатока, собирателя, от лаборанта или младшего научного сотрудника двигался в сторону того, что сейчас называют менеджером. На первый план выходят внешние контакты, пиар, привлечение внебюджетных средств. Раньше такого мы не знали. Государство давало столько-то денег: прыгай не прыгай, крутись не крутись, максимум, что можно, – попросить, чтобы дали еще немножечко. Сейчас появились новые возможности. Работать интереснее, но гораздо труднее. Как говорится, жить стало лучше, жить стало веселее.

– Вы на своих плечах вытянули гигантскую программу по передаче Русскому музею дополнительных зданий, вернули их из небытия в культурный обиход. Будет ли этот процесс иметь продолжение?

– Мы пережили музейный бум. В течение некоторого времени музеи находились в фокусе повышенного внимания. Не только мы через это прошли, но и Эрмитаж, Третьяковка, Музей изобразительных искусств. В ряде городов музеи становились даже своего рода градообразующими центрами. Сейчас уже нет такого бума. Но музей за последние два десятилетия очень расширил свою территорию. Не только в прямом смысле – географически, физически, но и в переносном. У него появилась другая жизнь. Он играет все более заметную социальную роль.

– Можно считать, что будущее музейного дела безоблачно?

– К сожалению, хватает поводов для беспокойства. Тревожит рейтинговый, статистический подход к музейному делу. Приходится слышать, условно говоря: вот, в музей регулярно ходят всего 4% населения. Или же: только каждый пятый житель города был в течение года в музее. Но так и должно быть! А за этим стоит: давайте мы музеи закроем, передадим в частные руки, новые владельцы превратят их в аттракционы, и тогда через год туда будут ходить 100% граждан.

– Статистика посещаемости влечет за собой административные последствия?

– Эта статистика появляется, когда есть желание что-то переделать или отобрать. В основном это касается небольших провинциальных музеев: часто они занимают хорошие помещения, отдельные здания, например старые особняки. Когда начинают звучать заявления, что государственные музеи управляются недостаточно активно, недостаточно креативно, давайте передадим их в частные руки, тогда появляется статистика: музеи плохо посещают. Этот показатель – количество людей, которым необходим музей, необходимы искусство и культура, – не должен достигать 100%. Этого никогда не будет, таких людей всегда будет меньше. Но этот небольшой процент цементирует общество, превращает человеческую массу в общество. Культура – это то, что превращает стадо в общество.

– Министерство культуры поддерживает борьбу за рейтинговые показатели? Ставит их во главу угла, оценивая деятельность музейщиков?

– Министерство – это люди. Не могу говорить о Министерстве культуры как о константе – на своем веку директора я пережил 10 или 12 министров. Директором я стал в 1988 году, а в музей пришел в 1978-м, то есть 30 лет назад. Сейчас приходят новые люди. Новый министр Авдеев – человек культурный, просвещенный. Со Швыдким тоже было полное взаимопонимание. Но у финансовых органов и других министерств было желание перевести музеи в сферу обслуживания и спустить им коммерческо-экономические показатели – повышение посещаемости, количество «койко-дней» и прочее.

А важно что? Государство должно тратить. Не все программы могут окупаться, да и не должны они быть самоокупаемыми. Например, работа с инвалидами или с детьми, в частности с детьми, имеющими проблемы в развитии, – арт-терапия, которой мы активно занимаемся. Все это требует затрат, это форма лечения общества. Настораживает некоторый перекос в сторону физического здоровья нации и общества за счет культурного здоровья. Нация с крепкими мышцами, умеющая разбивать кирпичи о голову, – это, может быть, и хорошо. Но важно еще, что в голове и для чего накачивать мышцы. Чтобы защищать слабого, чтобы иметь возможность бицепсами расчищать пространство для культуры? Или чтобы разбить лицо соседу?

– Вам как руководителю разве не нужны бицепсы и пробивная сила?

– В музее другие закономерности. Конечно, нужны крепкие нервы и психологическое здоровье, но в музее лучше убеждать, чем принуждать. У нас так сложилось. Я был свидетелем того, как в музей приходит человек, который считает, что сейчас он будет учить и заставлять. Но с таким коллективом, как наш, это трудно. Да, много времени, сил, энергии, нервов уходит, чтобы убедить других сделать то, в необходимости чего сам я абсолютно уверен. Далеко не все сразу принимается. Но музей и должен быть таким: музей – учреждение консервативное, сохраняющее, оберегающее.

Сегодня под влиянием рынка и арт-дилеров широко распространяется точка зрения, что главное в музее – современное искусство. Во всяком случае, об этом много говорят: надо активно заниматься современным искусством, только современное искусство имеет ценность. Все это мы уже переживали. Малевич в свое время заявлял, что музеи – саркофаги, кладбище для искусства. Давайте, говорил он, уничтожим все прошлое, сбросим Рафаэля с корабля современности, музеи уничтожим – должны быть новые. А потом тот же Малевич, когда большевики его отовсюду выгнали, работал здесь, в нашем здании, в подвале – тут была его экспериментальная мастерская. И только благодаря тому, что вся коллекция русского авангарда, так называемого музея художественной культуры, попала в 1926 году в Русский музей, она сохранилась, а могла быть уничтожена.

Время возделывать сад

– Насколько сложным был для музея период экстенсивного роста?

– Музей – это коллективное творчество. Главное, что люди почувствовали себя хозяевами ситуации. И заместители мои, и вся команда музейная. Один я бы ничего не сделал. Действительно, нам удалось получить то, что мы получили, завоевать территорию. Мы сейчас в своей экспансии остановились. Летний сад – последнее территориальное приобретение. Хотя появилось оно сразу после того, как несколько лет назад мы собрались с заместителями и договорились, что больше расти не будем. Потому что прекрасно знаем, как разрушаются империи. Увлекательно завоевывать новые территории, авантюрно. Но потом их надо содержать, кормить, надо следить за порядком. Как правило, империи рушатся потому, что территория оказывается огромной, неуправляемой. Точно так же и здесь. Мы поняли, что надо вовремя остановиться. Буквально на другой день мне позвонил губернатор, тогда это был Владимир Яковлев, и спросил: «Ну что, Русский музей возьмет Марсово поле и Летний сад?» И я говорю Яковлеву: «Дайте два дня». Снова собрал своих: «Как вы скажете? Если скажете нет, я буду только доволен, потому что седины хватает». Думал, что скажут нет. А они сказали да.

– Видимо, для такого решения были веские причины?

– Генетически это единая территория – Михайловский сад, Летний сад, территория Инженерного замка – то, с чего начинался Петербург. А Летний сад – это еще и Домик Петра I, первый прижизненный мемориальный музей, и Летний дворец, и Музей скульптуры под открытым небом. Поэтому и взяли. От Марсова поля хватило ума отказаться. И вот теперь наша задача – остановиться и полученные территории освоить, чтобы был порядок. Пусть что-то мы делаем не так, пусть что-то после нас придется переделывать, но главное – чтобы возвращалась жизнь во дворцы, чтобы они оживали, чтобы восстанавливался их внешний облик. Сейчас начинается реставрация и реконструкция Летнего сада. Это тяжелейшая задача.

– Каковы главные трудности в этой работе?

– Летний сад – для нас совершенно новая сфера. Прежде всего, надо понять, что такое сад, зеленые насаждения, как с ними работать. Нужны новые специалисты, ландшафтные архитекторы, садовники. Важно вновь перечитать «Поэзию садов» Дмитрия Сергеевича Лихачева. Важно относиться к саду как к части музея, как к части истории и в то же время как к живому организму со своими проблемами, в том числе экологическими, вплоть до геодезических. Да проблем вообще тысячи. Каким должен стать Летний сад? Как найти правильный ответ на этот вопрос? Да еще в обстановке, когда по городу циркулируют слухи, что все деревья вырубят, а сад вернут в то состояние, каким он был во времена Петра I. А это глупость и безумие.

– Глупость – сама идея возвращения к облику петровского времени?

– Сама идея, конечно. Потому что при Петре I Летний сад был партерным. Он мечтал, чтобы это был русский Версаль. Партерный сад – это ровное пространство с лабиринтами и цветниками, по периметру обсаженное топиарными формами деревьев. Петр I очень любил елки. Ель – это готовая геометрическая форма. Но постепенно Летний сад превратился в зеленый массив в центре города. Естественно, он таким и должен остаться. Главная задача реставрации – сохранить то, что дошло до нашего времени, зафиксировать. И восстановить то, что поддается восстановлению.

– Фонтаны, погибшие во время наводнения, можно восстановить?

– Фонтанов было много, они гибли не только во время наводнений. Восстановить фонтаны было бы хорошо, но для этого надо создавать систему водоснабжения. В процессе реставрации будут восстановлены три или четыре фонтана. Те, основания которых сохранились в земле, где все подтверждает археология, по которым есть иконография.

Мы планируем восстановить ограду – когда-то ее целостность была нарушена. На месте неудавшегося покушения Каракозова на Александра II появилась часовня, потом ее снесли, но из-за этого оказалась нарушена архитектура ограды, перенесены центральные ворота. Согласно предписанию Комитета по государственному контролю, использованию и охране памятников истории и культуры мы должны восстановить первоначальный облик ограды – так, чтобы ворота замыкали центральную аллею. Мы собираемся скоро начать эти работы, получаем, слава богу, финансирование. Не знаю, что теперь от этого финансирования останется в связи с нынешней ситуацией, с тревогой ждем.

Но если все будет нормально и так, как намечено, то за два года мы должны главную работу сделать. На два года закроемся, проведем основную работу с зелеными насаждениями. Надо улучшать почву, потому что она полностью истощилась, но делать это так, чтобы не повредить деревья. В саду нет плана коммуникаций, никто не знает, какие сети проходят под ним. Но главное – деревья, газоны, зеленый массив. Через два года можно будет открывать сад для посетителей и работать уже по частям, по архитектурным объектам. Летний дворец, Домик Петра I. Хоть он и на другом берегу Невы, но считается филиалом Летнего сада и тоже давно не реставрировался.

– Из того, куда вы вдохнули жизнь, чем вы в наибольшей степени довольны? Что вас радует?

– Я всегда всем недоволен. А доволен... Разве что приходишь в любой из дворцов, где, допустим, неделю не был, и видишь: уже что-то изменилось. Новое помещение открылось, новый зал, выставка какая-то… Мне до сих пор жалко, что мы отдали Шереметьевский дворец. Был момент, когда нам сказали: если берете Инженерный замок, отдайте Шереметьевский дворец. А мы тогда уже начали этим зданием заниматься. Сейчас там успешно и замечательно работает Музей театрального и музыкального искусства. Теперь важно, повторяю, сделать все наши приобретения единым организмом. Пока мы еще далеки от этого.

Самоирония как национальная идея

– Как, на ваш взгляд, чувствует себя наше общество? Больное оно, здоровое? Каков ваш диагноз? А может, есть и рецепт?

– Поскольку мы с вами – и вы, и я – часть этого общества, наверное, надо говорить о том, как общество оценивает само себя. Утром каждый смотрит в зеркало, пока молод, видит, какой он здоровый и красивый, со временем появляются проблемы, болезни, что-то уже не так... Это если человек склонен к самоанализу. Точно так же и общество наше: оно не молодое, не юное. И каждый день, глядя на экран телевизора или перелистывая страницы газет, общество видит себя как в зеркале. Все его болезни нам с вами видны. Агрессивность, крайности бедности и гламура-шоколада, терроризм, перебор с насилием, криминалом, коррупцией. Самое главное – способно ли общество оценить собственные проблемы и болезни.

– Как вам кажется, общество свои проблемы понимает?

– Нет. Мне кажется, что обществу, конечно же, не хватает культуры, а также самоиронии, самоанализа и самокритичности. В своем патриотизме важно не перебрать: общество должно сознавать свои особенности и недостатки. Хороша была бы национальная идея – увидеть, в чем наши проблемы и недостатки. Тогда мы бы стали сильны и непобедимы.

– Криминал, бедность, крайности гламура… Что еще?

– Войдите в подъезд любого дома, где не живет олигарх, и увидите, в чем наши недостатки. Неумение чувствовать себя хозяевами, неаккуратность, неряшливость, готовность жить в грязи. Безграмотность вопиющая. Посмотрите на телевизионные титры: там «корова» через «а» пишется. Я уж не говорю об интернете. Это проблемы общей культуры и элементарного образования. Общество должно обратить внимание на культуру и образование, точнее это показное внимание должно стать настоящим. Для чего нужны самоанализ, самоирония, самооценка? Не для того, чтобы лечить симптомы. Этим, кстати, больна сегодня наша медицина. Ей тоже не хватает общей культуры – она утрачена. Не хватает умения увидеть организм в целом.

– И по-человечески поговорить с больным?

– Да, поговорить с больным. У нас как? У тебя болит голова – вот тебе средство от головы, живот болит – вот таблетки от живота, у тебя температура – вот таблетки, мы собьем температуру. А лечить надо причины. Так же и с обществом. Но действовать нужно не запретом. Вот нам не нравится современное искусство! Мне тоже многое в нем не нравится. Но оно такое, каковы мы, и оно болеет теми же болезнями. В искусстве они прежде всего и проявляются. Поэтому важно лечить не запретами – давайте запретим это искусство! И не указаниями – пусть художники рисуют передовиков производства, березки, сладкие сны нам навевают! Рок-н-ролл приходит на рентгеновских пленках, но все равно приходит, когда его запрещают. Поэтому важно понять, сколько поколений у нас выросло без культуры, без грамоты.

Выбор против агрессии

– Как формируется выставочная политика музея и в какой мере вы влияете на этот процесс? Кто определяет идеологию?

– Я лично – уже в минимальной мере. Так и должно быть. Когда я пришел в музей, весь музей был 400 с чем-то человек. Сегодня только научная часть – более 500 человек, мы должны остановиться. Но если раньше мы делали 10-12 выставок в год и уже стонали, что это очень много, то сегодня делаем порядка 70 выставок. В самом музее, в российских городах и за рубежом. Вот это действительно много. Но это не погоня за количеством за счет потери качества, а возможность показывать наши фонды. Русский музей уникален тем, что нам не надо придумывать темы выставок – их полно. Вот уже можно было бы новому поколению показать монографические выставки – Репин, Шишкин, классики, передвижники. Но хорошо, когда есть возможность выбирать. Есть современное искусство в Мраморном дворце, есть искусство прошлых веков в главном здании. Конечно, научная часть формирует выставочные планы, естественно, мы обсуждаем, что-то координируем, но я уже далеко не все выставки успеваю посмотреть.

– Вы следите, какой резонанс они получают либо не получают? Из самых громких и заметных выставок последних лет что бы вы назвали?

– Успех или громкость – это я не знаю. Вот небольшая вроде бы выставка Куинджи, но за два месяца на ней побывали 48 тыс. человек, очереди стояли. Замечательная выставка, маленькая жемчужинка. Сейчас открыли неоклассицизм – тоже, я уверен, выставка очень хорошая, и уже идут отзывы. Программные выставки, такие как «Агитация за счастье», «Русские монастыри», «Образ богоматери», «Большая картина», жалко было разбирать. Они уходят, как спектакли, как театральные постановки. В этом же ряду и «Власть воды», и «Советская Венера». У каждой выставки должна быть своя аудитория. Кому-то нравится, кому-то – нет. Бывают отзывы и оценки несправедливые.

Человек становится агрессивным, когда у него нет выбора. Поэтому раньше наш зритель был очень агрессивным. Это советское качество или российское? «Этот художник мажет все черной краской! Руки ему оторвать! На лесоповал! Партбилет на стол! О чем думает дирекция?» Я, когда стал директором, получил письмо: «Директора Гусева уволить». Почему? Потому что у него еврейский художник Левитан висит на видном месте, а замечательный русский художник Шишкин – показалось так – в темном зале. Когда готовились к столетию, получаю другое письмо, смотрю – опять Левитан и Шишкин. Ну, думаю, все про то же. Нет, уже наоборот пишут. Почему замечательный художник Левитан в каком-то темном зале, а плохой художник Шишкин в таких огромных залах?

В чем виноват меценат

– Сегодня в музейных залах можно провести корпоративный банкет. Это правильно, так должно быть?

– Конечно. Во всем мире это делается. Это и средства, и контакты. Допустим, на банкет Общества друзей Русского музея можно потратить 5 тыс. долларов, но несколько контактов с людьми, которые придут на этот банкет, потом дадут музею 50 тыс. Понимаете? Поэтому музей становится активным центром культурной жизни города. Мы оборудовали все свои здания, дворцы для инвалидов – сделали пандусы, подъемники и так далее. И город задумывается: поребрики-то на коляске не преодолеть. Нет автобусов для инвалидов, какие, допустим, есть в Нью-Йорке. Инвалиду из своего подъезда не выйти. То есть мы в какой-то степени провоцируем интерес общества к существующим проблемам.

– Музей вынужден самостоятельно находить недостающие средства. Как это у вас получается спонсоров привлекать, олигархов раскручивать?

– Не в той степени, в какой хотелось бы, но получается. Недавно говорили с министром культуры Авдеевым – он понимает эту проблему. Должен наконец появиться закон о меценатстве. У нас, когда речь заходит о меценатах, депутаты сразу начинают говорить о льготах: дескать, нечего им льготы раздавать. У них это ассоциируется с массовой культурой, с эстрадой – там огромные гонорары, поэтому такая реакция: «Вот, там кто-то будет отмывать свои деньги». На самом деле это не льготы. Это помощь государству, это система мер, которые поощряют привлечение частных средств в сферу культуры. Но надо сделать так, чтобы человек, который дает эти средства, получал какую-то отдачу – моральную, экономическую, финансовую. Чтобы не разорился, в конце концов.

– Имеет право на существование версия, что для олигархов такого рода вложения в культуру – способ проявить лояльность к властям?

– Эта версия – одно из проявлений тех болезней нашего общества, о которых мы говорили. Это от нехватки самооценки и самоиронии. А еще нужна иногда историческая память. В России мы очень завистливы. Если у соседа дела идут в хозяйстве, а я сижу и попиваю, значит сосед – гад, кулак, сволочь, давайте его раскулачим. Вот так все и получается. Олигархи российские в конце XIX и начале ХХ века сделали столько, что Россия тогда была едва ли не впереди планеты всей по меценатству. Появлялись частные театры и музеи.

Например, в Иваново музей был передан городу, а собирался на частные деньги, на средства купцов, предпринимателей, банкиров. Купец Плюшкин собрал миллионную коллекцию, а потом все мечтал, чтобы государь император купил ее и передал в Русский музей. Частично эта мечта осуществилась вскоре после его смерти: коллекция была приобретена, значительная ее часть поступила в Русский музей, но государство рассчиталось с ним своеобразно. С отцом не успели, рассчитались со старшим сыном: он вернулся с войны полным георгиевским кавалером, а в 1918 году его расстреляли под Псковом.

У нас будут тыкать пальцем: они дают на культуру, значит, что-то на этом имеют. Ну пускай имеют! Во всем мире есть правила игры. Свои порядки – разные – во Франции, в Америке, Великобритании, Норвегии. Надо изучать мировой опыт, разобраться, как в мире поощряют тех, кто готов помогать содержать культуру. В Америке и Европе государство в свое время резко сокращало расходы на культуру, поощряя участие частного капитала в ее содержании.

– Несколько лет назад на первом этаже Корпуса Бенуа проходила выставка, посвященная развитию бренда Martini. Это можно рассматривать как иллюстрацию к такого рода правилам? Правомерно ли сближение чисто коммерческого проекта и крупнейшей художественной коллекции? Это вызвало очень серьезную полемику. Как вы отвечали на подобные упреки?

– Здесь важно не перешагнуть какую-то грань, не превратиться в чисто коммерческую организацию. А тем, кто упрекает, я бы предложил сравнить бюджет Лувра и Русского музея. Нет, я в чужие карманы не заглядываю, но нам всегда не хватает. Бюджет дает меньше половины того, что нам нужно. А что касается выставки Martini, то она появилась в самое тяжелое время – когда секвестировался бюджет, когда мы готовились отметить столетний юбилей, а от нас стали уходить реставраторы, потому что мы в течение года и больше не могли платить им зарплату. Поэтому пытались как-то зарабатывать деньги.

– Будем надеяться, что сегодняшняя тревожная ситуация ничем подобным не обернется?

– Как-то читал я стенограмму заседаний Государственной думы одного из дореволюционных созывов, где спорили депутаты левой и правой фракций. И кто-то из левой фракции сказал, что Россия стоит на краю пропасти, а кто-то из мудрых правых ответил: «Господь с вами, опомнитесь: да когда же Россия не стояла на этом краю?» 

• Дворцовый переворот
• Московский ГМИИ им. А. С. Пушкина отмечает столетие. По этому случаю музей радует посетителей десятком шедевров из дружественных собраний и пугает своими строительными планами
• Из тени в свет перелетая