- «Эксперт Северо-Запад» №6 (452) /
- 15 фев 2010, 00:00
Азия и Ахматова
Европейская была поэтесса. Самая европейская из всех русских поэтесс. Образованность, ум, ирония, готовность учиться и умение учить, верно выбранные роль и линия поведения, за что на нее по сей день злятся все, кому не дано выбрать правильную линию поведения, а таковых в нашей стране всегда немало. Точность, конкретика. О ней Виктор Шкловский писал: «Ахматова конкретна, как мастер лимузинов». И приводил пример: «Он снова тронул мои колени почти не дрогнувшей рукой». Да, вот так надо писать эротические стихи. Молодым поэтам объясняла: «Долго писать нутром нельзя». Если бралась за литературоведческую статью, то, какое бы смелое предположение ни доказывала, все делала так, что ни один буквоед носу не подточит. Ссылка к ссылке, комментарий к комментарию. Потому и находила общий язык с европейцами. А вот занесло в Среднюю Азию, в Ташкент, в «азийский дом», как она сама назвала место своей военной эвакуации.
Эпоха технической воспроизводимости
В Фонтанном доме, в Музее Ахматовой, в бывшей коммуналке, где поэтесса прожила чуть ли не всю свою советскую жизнь, нынче устроена странная, примечательная выставка. В большом выставочном зале висят десять крупноформатных фотографий Ташкента 1991 года. Фотограф – Арсений Блинов. Собственно, и фотографиями-то его работы назвать затруднительно. Это – гигантские фотополотна, специально состаренные. Представьте, что вы открыли старый письменный стол и обнаружили там пожелтевшие от времени, кое-где с разводами, с трещинами снимки.
А теперь увеличьте эти снимки до размеров большой музейной картины, вот и получится произведение искусства, сработанное Блиновым. Фотография, которая стремится стать картиной. Или картина, которая становится фотографией. В начале ХХ века философ и искусствовед Вальтер Беньямин целую работу написал – «Произведение искусства в эпоху его технической воспроизводимости». Обозначил проблему исчезновения уникальности в искусстве в момент, когда произведения искусства можно технически воспроизводить.
Франко-бельгийский художник Рене Магритт по этому поводу, например, не особенно волновался. Просто говорил: «Я вообще не понимаю, зачем теперь ходить в музеи, когда можно спокойно дома полистать альбом репродукций?» По отношению к его полотнам это верно. Они не слишком теряют в репродукциях. Это неверно по отношению ко многим другим художникам. Более того, многие художники не очень-то и жаждут технической воспроизводимости. Им хочется уникальности, единственности, невоспроизводимости.
Они же зафиксировали мгновение, которое прекрасно. Как-то не в кайф, если это мгновение будет растиражировано. Что-то важное потеряется. Арсений Блинов работает как раз в самой технически воспроизводимой сфере и делает все, чтобы его работы оставались в единственном и невоспроизводимом виде гигантских состаренных фотополотен. Ему удается этот фокус. Ему удается передать настроение. Пустота, напряженность, тусклость жары и прошедшего времени. Минареты, мечети, старые одноэтажные домики. Безлюдье.
На одной фотографии есть и люди, и даже белая машина выглядывает из-за угла. Но впечатление безлюдья и пустоты все одно остается. Ему удается передать ощущение вечности и одновременно с этим ожидания какого-то вполне катастрофического события. Причем зрителю делается ясно, что событие это, будь то коммунистическая революция 1917 года или антикоммунистическая 1991-го, каким бы ни было катастрофическим, все одно поглотится вот этой застывшей тусклой, жаркой вечностью.
При чем здесь Ахматова?
Фотополотна Арсения Блинова – только одна часть выставки, сделанной как трехчастное зримое стихотворение, которое каждый может истолковать по-своему, в меру своей образованности, идеологической направленности или эмоционального состояния. В том же большом выставочном зале на витринах лежат листы верстки сборника Ахматовой 1946 года. Сборник готовился в Ташкенте. Должен был выйти в количестве 100 тыс. экземпляров и был рассыпан после августовского постановления ЦК КПСС 1946 года. После этого постановления Ахматову выгнали из Союза писателей, лишили продовольственных карточек, арестовали мужа и сына, саму оставили ожидать ареста.
По выставке бродил голландский славист Отто Беле, автор весьма интересного исследования о русской культуре начала ХХ века Erotic nigilism in late imperial Russia. Case of Arcibashev’s Sanin («Эротический нигилизм в поздней императорской России. Случай «Санина» Арцибашева»). Прочтя аннотацию к желтым листкам со стихами, он тихо изумился: «100 тыс. экземпляров? И это бы раскупили?» – «С прилавков бы смели», – был ему ответ. Трехчастное зримое стихотворение приобрело несколько другой смысл.
Спроектированный, запрограммированный пафос был в провозглашении единственности, уникальности любого произведения искусства. Вот единственные и неповторимые фотополотна (один экземпляр), вот единственная верстка сборника, который мог выйти стотысячным тиражом (один экземпляр). Они-то и есть искусство. Получилось интереснее. Получилось ощущение того «азийского дома», в котором довелось жить и работать самой европейской поэтессе России. Вот он, на полотнах Арсения Блинова. Непредсказуемый, застывший угрозой существованию или надеждой на успех, на удачу. Или пан, или пропал. Середины нет.
Или немыслимые для любого, даже самого знаменитого поэта Европы тиражи, или полуголодное существование в ожидании ареста. Время войны было временем наибольшего сближения Ахматовой с советской властью. Вопрос об ее эвакуации из блокадного Ленинграда решался на самом высоком уровне. Ее стихотворение напечатано в «Правде», чего никогда не бывало с ее стихами ни до, ни после. Да и было что печатать, надо признать: «Мы знаем, что ныне лежит на весах и что совершается ныне, час мужества пробил на наших часах, и мужество нас не покинет». «Мастер лимузинов» и танки умел делать: «Сзади Нарвские были ворота. Впереди была только смерть. Так советская шла пехота прямо в желтые жерла берт».
Третья часть
В малом выставочном зале демонстрируется фрагмент из фильма классика кинодокументалистики Дзиги Вертова «Три песни о Ленине» (1934). Показывают «Песнь первую». Советская власть в Средней Азии. Пропаганда. Жесткая, умелая, динамичная. Смотришь, как детектив или вестерн, – залпом, как водку пьешь. Обжигает. Давид Кауфман недаром придумал себе такой псевдоним – Дзига Вертов, выбранным именем сцепив себя с киноискусством. «Дзиг» – так вертелась ручка кинокамеры. Человек-кино. Человек, сросшийся с кинокамерой. Один из первых и самых знаменитых своих фильмов он так и назвал: «Кино-глаз». Недаром создатель интеллектуального кино, человек, обновивший киноязык второй половины ХХ века, Жан-Люк Годар группу своих единомышленников и учеников назвал «Дзига Вертов».
На экране – старый Восток, стремительно европеизирующийся. Женщины, снимающие паранджу. Женщины, учащиеся читать, водить трактор, стрелять. Дети в советских школах, в современных больницах. Грохот «Интернационала» и военных маршей. Все это прерывается титрами вполне восточных славословий Ленину. Замысел организаторов выставки понятен. Вот застывшая вечность Востока. Вот провокативная, агрессивная, подминающая под себя, не допускающая ни грана сомнений пропаганда. А между ними – желтые листки стихов. Между этими стихиями – поэт и его стихи. Поэт, очутившийся в «азийском доме» во время революции.
Но, как в случае с тиражом невышедшей книжки Ахматовой, что-то не срабатывает в замысле. Схема разламывается. И это правильно, поскольку любое произведение искусства тогда хорошо, когда предполагает множественность толкований, ни одно из которых не может быть до конца, до исчерпания правильным. Только в этом случае произведение искусства, в единственном оно экземпляре или во многих, живо. Только в этом случае искусство выполняет свое предназначение – не дает ответы, а ставит вопросы, обозначает проблему.
Например, проблему модернизации. Проблему преобразования «азийского дома» в дом европейский. Когда видишь Ташкент, снятый Арсением Блиновым накануне антикоммунистической революции, а потом видишь Ташкент, снятый Дзигой Вертовым во время революции коммунистической, поневоле вспоминаешь жестокую, безупречную в своей точности шутку исторического романиста и ученого-химика, писателя первой волны российской эмиграции Марка Алданова: «Социализм есть жестокий и кровавый путь от капитализма к капитализму». Такая вот необычная вестернизация восточных обществ.
Вслед за этим вырисовывается и вопрос, связанный с парадоксальным, провокативным соединением пропагандистского фильма Дзиги Вертова о Ленине и стихов Анны Ахматовой о жизни. А не был ли Владимир Ульянов (Николай Ленин) таким же европейцем в «азийском доме», как и сама Анна Ахматова? Только вломился он в этот дом слишком резко, без тормозов обычной человеческой морали и понимания специфики местных условий, вот и приобрел черты восточного деспота, которому поют раболепные и вполне восточные восхваления. Тогда яснее прорисовывается историософская линия поведения Ахматовой, да и не ее одной, а многих интеллигентов ее склада, будь то писатель Михаил Булгаков или священник и хирург лауреат Государственной премии СССР архиепископ Лука (Войно-Ясенецкий), кстати, долгое время работавший в советских клиниках Ташкента.
Покуда большевики – европеизаторы, противостоящие фашизму и мракобесию, мы с ними; лишь только они приобретают черты фашистов – держим дистанцию. Впрочем, они и сами нас отбрасывают, лишь только приобретают эти черты. Впрочем, это ведь только один ответ на вопрос, заданный выставкой «Азийский дом». Интерпретация, толкование, вгоняющие живой мир в умозрительную схему. Ответ может быть и другим. Схема может быть вычерчена иная. Стоит сходить и посмотреть самому на странное сочетание гигантских, тусклых и грозных фотополотен, желтых листков с хорошими стихами и почти гениального пропагандистского фильма, чтобы почувствовать что-то свое, что-то свое придумать.
Арсений Блинов, «Азийский дом».
Анна Ахматова. Дзига Вертов.
Музей Анны Ахматовой в Фонтанном доме
Необходимо зарегистрироваться или авторизоваться, чтобы оставить комментарий.
Пока еще не было оставлено ни одного комментария
Пока еще не оставлено ни одного комментария