Путь Елены Шварц

Никита Елисеев

В Петербурге простились с поэтессой, одним из самых значительных представителей ленинградского андеграунда Еленой Шварц

Этот мир уходит в небытие. Исчезает. Он абсолютно непонятен нашим молодым современникам. Сел, написал стихотворение, неважно – мистическое, реалистическое, со сложной рифмовкой, с простой... Вывесил на сайте. И что? И кто тебя за это покарает или наградит? Заигрался в стихах с дьяволом или Богом – они тебя покарают или наградят. Кары и награды у этих инстанций – свои. Не всегда и поймешь, что здесь кара, а что – повышение по службе.

Прощальные слова

Иное дело – социум. Сейчас он абсолютно равнодушен к стишкам – мистическим, фантастическим, жестко реалистическим. Не так было в том мире, который близок к нам по времени, но уже уходит, делается все более и более непонятным. Последние крупные люди того мира умирают, и надо бы сказать о них прощальные слова. Ленинградский самиздат – то, что стало называться андеграундом или второй культурой, маркировался тремя поэтическими именами: Виктор Кривулин, Елена Шварц, Сергей Стратановский.

Как-то у Стратановского спросили, что он испытал, когда в 1969 году узнал, что его сборник «В страхе и трепете» издан в Париже. «Ужас», – ответил он. Вот это и называется поэт. Одним словом он обрисовал ситуацию, дал исторический контекст бытования второй культуры. Своими тетрадочками, машинописными копиями стихов, журналами в количестве 20 экземпляров эти ребята противостояли государству.

Не могли не писать, потому что поэт не может не писать. Не могли печататься, потому что их не печатали. Печатали себя сами. И око государево утыкалось в них. Елена Шварц уходила в стихи – в запрещенную, закрытую культуру, как Киплинг уходил в джунгли. Это было свое, родное, освоенное, но за бытование в этом родном могли и голову оторвать ненароком. Она писала странные стихи со сломанными ритмами, со сложной рифмовкой, про чертей и ведьм, про лис и китайских мудрецов, населяющих ленинградские коммуналки. Про Александра II и убившего его Гриневицкого, про Екатерину Великую и ноготь любимого мужчины, про то, что другой любимый научил ее пить пиво, посыпая солью края толстостенной пивной кружки (это стихотворение любил Бродский) – она писала эти стихи так же, как и водила машину, когда она у нее появилась, – лихо.

Недаром с ней дружил человек из другой эстетической системы координат – драматург Александр Вампилов. Автор фабульных, крепко сделанных пьес ценил в девочке из театральной среды, писавшей непонятные стихи, рисковость, лихость, азарт – то, что и в его пьесах куда как важно. Елена Шварц была из того мира, где поэзия – насмерть серьезное дело, где эта «насмерть серьезность» подкреплена не метафизическими безднами, а государственной карой… или наградой.

Быт и мистика

Хорошо это или плохо – другой вопрос, но она была оттуда, из этого мира. Она сыграла свою роль в пьесе, написанной не ею. Она сделала эту пьесу своей. Невозможно представить, что было бы с ней, как развивался бы ее несомненный поэтический талант, окажись она в другом мире. Она выросла в этом. Родственники репрессированы: дед погиб, бабушка вернулась из лагерей тяжело больной. Елену Шварц воспитывала мать, завлит одного из самых интересных и значительных театров позднесоветской эпохи – Большого драматического театра Георгия Товстоногова.

Театральность Елены Шварц, ее убедительная маскарадность, умение сыграть в стихах средневековую монахиню, китайскую волшебницу, римскую матрону связаны с театром, в котором она выросла, о котором вспоминала как о родном доме. Все срифмовано в судьбе поэта. Ее отпевали в Троицком соборе, что красивее всего виден с моста, ведущего через Фонтанку прямо к дверям БДТ. После отпевания в собор должны были привезти мощи Святой Матроны Московской. Как и в стихах Шварц, здесь быт смешался с мистикой. Машина с мощами въезжала во двор собора как раз тогда, когда со двора увозили тело поэта.

Она стала писать стихи с 14 лет. Эти стихи сразу вывели ее на высокую орбиту. Они случайно попались на глаза Илье Сельвинскому. Можно как угодно относиться к мэтру и классику советской поэзии, но то, что он был настоящий мастер стиха, профессионал истинной пробы, – несомненно. Он ставил руку Павлу Когану, Михаилу Кульчицкому, Борису Слуцкому, Давиду Самойлову. Его высокая оценка дорогого стоила. А он очень высоко оценил ранние стихи Елены Шварц. Он просто не поверил, что их написала 14-летняя девочка, – решил, что это стихи много пожившего, битого жизнью человека. Елена даже не посмотрела в эту сторону. Внимания не обратила на эту оценку. Внесла ее в реестр своих случайных, по ходу дела побед. В той стороне, где был тогда Сельвинский, для нее было все мертво. Настоящая жизнь – в самиздате, в машинописных копиях стихов. Здесь было то, что когда-то билось в строчках Когана, как бы Шварц к нему ни относилась: «Я говорю: да здравствует история! И головою падаю под трактор!»

Елене Шварц не надо было ставить руку, чтобы печататься: ее и так печатали – на пишущих машинках. Она выбирала из прав важнейшие – те, что сама хотела. Ее путь можно было не принимать. Но это был путь при почти полном бездорожье. Он был дорого оплачен. Каждый эпизод в жизни поэта, если поэт настоящий, обретает символическое значение, тем более если это – последний эпизод. Последней книгой, над которой работала Шварц, была биография итальянского поэта Габриэля д’Аннунцио. Казалось бы, что может быть общего у ленинградской самиздатской поэтессы и едва ли не самого широко печатаемого в Европе начала ХХ века писателя, аристократа, эстета, бросавшегося в немыслимые приключения? Однако же общее было – готовность поверить и проверить искусство жизнью, вбитая, вколоченная в память культуры вера: искусство так же опасно, как полет на самолете во время первой мировой, как выход на дуэль, после которой пуля в живот – единственная награда, единственный стоящий гонорар.

Статьи на тему: «Литература»