Приобрести месячную подписку всего за 290 рублей
Культура

Что такое поэзия?

2010

Искусство в конечном счете не дает ответов – оно задает вопросы, на которые каждый отвечает по-своему. Или не отвечает, но запоминает

Петербург отмечает 70-летие своего последнего классического поэта, нобелевского лауреата Иосифа Бродского. Прошло время и стало ясно, что «тунеядец», выпихнутый из города и из страны, лучше всех сохранил образ и память самого особого города России, бывшей императорской столицы Санкт-Петербурга, ставшего городом-мучеником русского ХХ века.

Память

Он помнил Питер всегда. Приезжал в Роттердам, уютный голландский комфортабельный город, и вспоминал… о бомбежках. «Дождь в Роттердаме. Сумерки. Среда. Раскрывши зонт, я поднимаю ворот. Четыре дня они бомбили город. И города не стало. Города не люди и не прячутся в подъезде во время ливня…» Бродил по Люксембургскому саду в Париже – красивому, элегантному европейскому парку, и вспоминал, как в 1948 году смотрел в кинотеатре «Спартак» трофейный фильм «Мария Стюарт» с Зарой Леандер в главной роли.

Он и Венецию полюбил потому, что она напоминала ему Питер, окончательно и бесповоротно залитый водой. Потому и приезжал каждый год в самый фантастический город Европы, что он похож на самый фантастический город России, в котором поэт родился и вырос. Потому и написал здесь свое первое зарубежное стихотворение, в котором незаметно поместил самого себя, изгнанника. Скромно так поместил, на обочине, хоть и во второй строфе: «И восходит в свой номер на борт по трапу постоялец, несущий в кармане граппу, совершенный никто, человек в плаще, потерявший память, отчизну, сына; по горбу его плачет в лесах осина, если кто-то плачет о нем вообще».

Две международные конференции, поэтический ночной марафон в саду дома Ахматовой, книги, выпущенные разными издательствами к 70-летию поэта. На одну из конференций приехали из Коношей, районного центра Архангельской области, куда был сослан Иосиф Бродский. Коношская районная библиотека носит его имя. К избе Пестеревых в селе Норенском, где он жил в ссылке, привинчена мемориальная доска. Все это, как обычно в России, трогательно и трагикомично. Все это правильно и нелепо, как обычно в России.

В Норенском хорошо относились к Бродскому. В Норенском он написал одно из самых сильных, декларативных своих стихотворений, которое никогда не публиковал именно потому, что оно слишком декларативно, напрочь лишено иронии, столь свойственной этому поэту: «Мой народ, не склонивший своей головы, мой народ, сохранивший повадку травы: в смертный час зажимающий зерна в горсти, сохранивший способность на камне расти. <…> Припадаю к народу, припадаю к великой реке. Пью великую речь, растворяюсь в ее языке. Припадаю к реке, бесконечно текущей вдоль глаз сквозь века, прямо в нас, мимо нас, дальше нас».

Анна Ахматова, после того как Бродский прочел ей это стихотворение, записала в дневнике: «Или я ничего не понимаю, или это гениально как стихи, а в смысле пути нравственного это то, о чем говорит Достоевский в „Мертвом доме“: ни тени озлобления или высокомерия…» Стихотворение это было опубликовано один только раз – в самиздатском сборнике стихов Бродского, за который одного составителя, Михаила Хейфеца, выслали на Колыму, другого, Владимира Марамзина, – в Париж.

Красивая тайна

Но из всех мероприятий, посвященных Бродскому, наиболее адекватной оказалась маленькая выставка художницы и дизайнера Кати Марголис «Sledy na vode / Следы на снегу. Watermarks / Snowmarks» в малом выставочном зале Музея Анны Ахматовой в Фонтанном доме. Название вычурное, но не бессмысленное. Потому и вычурное, что ученая женщина, научившаяся рисовать, попыталась втиснуть в название много смыслов, связанных с поэзией Бродского. Есть стихийные поэты и художники. Они работают по вдохновению – их несет, и они несут. Порой гениально, порой – безумно.

Бродский к ним не относился. И Катя Марголис к ним не относится. И тот и другая очень ясно понимают, что они, собственно, хотят сказать, и четко выстраивают свои объекты. Поэтому произведения таких художников и поэтов напоминают ребусы, загадки, каковые можно расшифровать. Поэтому произведения таких художников и поэтов часто упрекают в рассудочности, в чрезмерной усложненности. Упрек справедлив. Искусство, как и религия (в отличие от науки), обращено ко всем людям, к образованным и необразованным, глупым и умным, специалистам и не-специалистам.

Упрек несправедлив, потому что эмоциональная составляющая все равно остается в такого рода вещах и даже тот, кто чего-то в них не понял или вообще ничего не понял, что-то почувствует. По крайней мере почувствует, что столкнулся с красивой тайной, с неким вопросом, который ему задан. А искусство (как и религия) в конечном счете не дает ответов – оно задает вопросы, на которые каждый отвечает по-своему. Или не отвечает, но запоминает.

Расшифровка

Расшифруем название выставки. Почему следы на воде и на снегу? Потому что они мимолетны. На воде исчезают мгновенно, на снегу – быстро. Но стихи вообще, и стихи Бродского в особенности, только тем и заняты, что пытаются зафиксировать мимолетное, остановить быстро исчезающее мгновение. Тема Бродского – память и время. Однажды он сказал интервьюеру: «Я хотел бы остаться в поэзии одной строчкой, как Архилох остался одной только строчкой: „Пью, опираясь на копье“». Может быть, он вспомнил свою добрую ленинградскую знакомую поэтессу Татьяну Галушко, оставшуюся в поэзии именно что одной строчкой, зато какой: «Из Гёте, как из гетто, говорят обугленные губы Пастернака».

Почему следы на воде написаны латиницей, а следы на снегу – кириллицей? Потому что тема западной, зарубежной поэзии Бродского – вода. Потому что Венеция, город воды, стала его любимым европейским городом. А снег – знак и символ России. Почему название переведено на английский? Потому что Бродский на Западе стал писать и по-английски (кроме русских стихов и эссе). И еще один оборот, поворот смысла заглавия: Watermark – так называлось одно из лучших эссе, написанное Бродским по-английски. На русский он перевел это название как «Набережная неисцелимых». Есть такая набережная в Венеции. После эссе Бродского она стала так же известна, как и площадь Сан-Марко.

Чтобы вколачивать такое количество смыслов в название выставки, нужно быть очень образованной, ученой женщиной, каковой Катя Марголис и является. Она училась лингвистике и семиотике в Москве, Мельбурне и Вашингтоне. То есть училась понимать загадки речи. Она училась понимать тексты, разгадывать их. В Мельбурне прочитала еще раз венецианские стихи Бродского и увидела их. Поняла, что интерпретировать их, изложить свое понимание этих текстов можно зрительно. Стала учиться на дизайнера и художника. И научилась.

Марголис делает офорты, рисует акварели, работает с цифровой печатью. Она совершает обратный ход. Бродский увидел и зафиксировал увиденное в строчках, словах, буквах. Она пытается продемонстрировать, как это увиденное превращается в слова, строчки и буквы. Свои попытки она назвала тоже вычурно, барочно: семиотические триптихи. Три картинки. Четкая цифровая печать. Набережная Венеции, фигура человека. Чуть размытое акварельное изображение той же набережной, силуэт человека – зрительное, нечеткое впечатление от окружающей действительности, готовое превратиться в слова. Лист бумаги на нем – буква, повторяющая силуэт человека.

Человек превратился в букву, в часть речи, в слова. Этим-то и занимался Бродский всю жизнь. Поэтому в завещании просил друзей не писать его биографию. Он сам зафиксировал себя в словах и не хотел, чтобы кто-нибудь другой делал это за него еще раз. Метафору превращения зрительных впечатлений в буквы и строчки Катя Марголис умело втесняет в трехчастные свои картинки. Порой они становятся похожи на плакаты. Умные плакаты, не агитационные и пропагандистские, а интеллектуальные, ребусные.

Они не перестают от этого быть красивыми. Даже после расшифровки они не теряют эмоциональной силы. «В поисках латиницы» – множество голубей на снегу в садике у Фонтанного дома. Размытое изображение тех же голубей. Четкость букв и слов, пока еще не ставших стихотворением. «В поисках кириллицы» – два голубя на венецианском снегу (в Венеции тоже бывает снег). Множество следов их лапок на том же снегу. И снова буквы на листе бумаги. Расшифровка – здесь, в России, Бродский рвался к европейской культуре. Отсюда – «В поисках латиницы». Там, на Западе, он вспоминал Россию. Отсюда – «В поисках кириллицы».

Но вне расшифровки остается печаль двух этих трехчастных картинок. Вне расшифровки остается ощущение невозможной работы поэта: остановить мгновение кириллицей ли, латиницей ли – неважно. Вне расшифровки остается символ: птичьи следы на снегу – стихи поэта, впечатанные в мир. Если бы Катя Марголис занималась только этими интеллектуально-эмоциональными ребусами, уже было бы здорово, но она еще и оформила свою выставку, как будто написала стихотворение.

Шкатулка

По этой выставке лучше ходить одному или вдвоем, с любимым или любимой; или с тем, кто тебя понимает. Малый зал Фонтанного дома затянут черной тканью до потолка. На ткани развешаны офорты и семиотические триптихи Кати Марголис. Почему от этого не возникает ощущения мрака, подземности? Почему от этого возникает ощущение высоты и одновременно волшебства, словно ты попал в гигантскую шкатулку? Этого не расшифровать. Это и есть искусство. Две трети зала отделено занавесом, на котором все та же набережная и силуэт человека.

Надо зайти за занавес. Там главный фокус выставки. Изюминка, как это принято говорить. На лесках висят прозрачные прямоугольники из оргстекла, под ними – листы бумаги. На оргстекле выцарапаны какие-то изображения. Рядом висят фонарики. Догадайтесь. Не бойтесь взять в руки фонарик, щелкнуть выключателем и направить на оргстекло луч света. На бумаге появится четкое изображение того, что выцарапано на оргстекле. Вы можете изменять изображение. Отведете фонарик – оно увеличится, станет нечетким. Подведете поближе – изображение станет меньше и четче. Оргстекло может раскачиваться, и изображение будет качаться, словно вы на море в лодке и лодку раскачивает море.

  Фото: архив музея Анны Ахматовой
Фото: архив музея Анны Ахматовой

В этот момент вы в минимальной мере станете поэтом. На нечеткое свое зрительное впечатление вы наведете луч своего сознания, своего умения, и оно станет четким, зафиксируется. В этот момент вы можете почувствовать боль поэта: четкость мимолетна. Она исчезнет, когда погаснет луч вашего сознания. Это – тема выставки. В ее глубине на выступе стены – лист бумаги, кисточка, две белые кофейные чашки, в чашках – черные и белые буквы. Снова рискните. Окуните кисточку в одну из чашек, нарисуйте на листе что-нибудь или напишите, да хоть свое имя. На бумаге проступит написанное или нарисованное. Пока будете ходить по выставке, оно исчезнет. Опять почувствуйте, что такое поэзия. Встал с утра, выпил кофе. Попытался записать, срифмовать – оно исчезло, забылось. Не сработал, не справился с силой времени.

В центре выставки помещена работа, давшая ей название: «Sledy na vode / Следы на снегу». Снежная равнина, человеческие следы, калитка без забора, вдали косогор, на нем – лес. Архангельский пейзаж. Норенское. Заброшенность, пустота, странная, стылая красота. Так видим мы, привыкшие к снегу и косогорам, но итальянцы, по свидетельству художницы, узнают в этом пейзаже Северную Италию, местность возле Венеции. Заброшенный пляж. Вдали – остров. Следы не на снегу, а именно что на воде. Единственная очевидная фантастика, которую позволила Катя Марголис в своей фантастической выставке.    

Катя Марголис, «Sledy na vode / Следы на снегу. Watermarks / Snowmarks». 

Музей Анны Ахматовой

«Эксперт Северо-Запад» №20 (466)



    Реклама

    как Enterprise Content Management управляет всем

    Более четверти века российские организации стремятся перевести свои рабочие процессы в цифровой формат и оперировать данными и электронными документами.

    Интервью Губернатора ЯНАО Дмитрия Кобылкина

    Впервые за последние несколько лет бюджет ЯНАО на 2018-2020 года сверстан бездефицитным.


    Реклама