Воспоминания о давно позабытом

Культура
Москва, 17.05.2007
«Русский репортер» №1 (1)

Занимаясь всю жизнь гидробиологией, уроженец Ленинграда, сейчас живущий в Германии, Анри Волохонский известен как поэт, философ и переводчик. Долгие годы он был соавтором Алексея Хвостенко, но один его поэтический текст стал феноменально популярным, благодаря Борису Гребенщикову и фильму «Асса» – это стихотворение «Рай», которое все мы знаем как песню «Аквариума» «Город»: «Над небом голубым есть город золотой».

В этом году издательство «Новое литературное обозрение» издает мемуары Анри Волохонского «Воспоминания о давно позабытом», фрагмент из которых публикует «Русский репортёр».

Блеск стали

Хотелось бы вспомнить конечно о Тарасюке, но прежде нужно рассказать о времени первых стиляг.

До той поры ведь уличная толпа в Санкт-Петербурге была грязна и весьма темносера. Питались молодые люди полуболотной мифологией, какими-то мутными полурассказами-полулегендами о Даге и о Кентo. Дага был, будто бы, человек отважный, но вскоре во всем разочаровался. А Кенто наверное был известный «верный Кент» из трагедии Шекспира «Король Лир». Говорили и про Мустафу. Все помнят:

Мы не работаем, по фене ботаем
И держим мазу мы за Мустафу...

Мустафа был оригинального телосложения: поперек себя шире.

И вот — свет в окошке: появились какие-то «стиляги». Согласно обывательским представлениям, стиляги одевались «стильно», то есть в яркие, чистые, интенсивные окраски: зеленые брюки, желтые рубашки, носили фиолетовые галстуки и огромные «коки», хохлом вперед с зачесом назад. В песне о них пелось:

У него пиджак зеленый
Галстук — яблоневый цвет
Голубые панталоны
Желтый в крапинку жилет
и, о прекрасных дамах:



...

Голубая видна строчка
На сиреневом заду.

Тогда же стали рассказывать миф о Тарасюке. Он — этот миф — и был той самой «голубой строчкой». Что в нем правда — что нет, не так уж важно.

Звали нашего героя д,Артаньян де Тарасюк. С буквой «Ку» на конце. Он обладал несметным количеством холодного оружия Средних Веков и Раннего Возрождения. Туринская Академия Наук избрала его своим почетным членом. Но этого не стерпели наши вонючие органы, которые посадили его, невинного благородного человека, в лагерь, где и держали долгое время — все тo время, пока я наслаждался рассказами о нем, как о д,Артаньяне де Тарасюке.

Рассказывал некто граф Жебори. Это был человек гигантского роста и огромной физической силы. Он накачивал себе фигуру по системе культуризма. Вкусы у него по тем временам были феодальные: когда я пришел к нему впервые, то увидел стену в комнате, расписанную желтыми королевскими лилиями по темносинему фону, и разноцветный стеклянный шестиугольный фонарь вверху. Он сидел в этой комнате в резном епископском кресле. Ноги на квадратной подставке с подушечкой, а одет был в рубаху с широкими красными и белыми полосами. Рядом был продетый в красный свитер и поверх него в серый в клеточку пиджак широкоплечий «старина Федж». В профанном мире Федж работал тренером по фехтованию, а специализировался на обучении прелестных и отважных молодых особ женского пола. Он же за ними часто ухаживал и читал им вслух стихотворение Николая (приходится писать имя, ибо семья талантливая) Гумилева «Жираф»:

Сегодня особенно грустен твой взгляд...

Дама немедленно испускала особенно грустный взгляд. Затем следовало «...колени обняв». Ну и дальше там очевидный комплимент, что «бродит жираф», изысканный. А потом шло что-то такое вроде «страсть молодого вождя», и ни одна из юных фехтовальщиц устоять конечно не могла. Но — и на это я указываю с полной убежденностью — Федж был человек глубоко порядочный. Он женился на каждой из своих избранниц. Дальнейший рассказ про него последует чуть позже. А я вернусь к новеллам графа Жебори о нашем герое.

Сам граф Жебори был лицо с фантазиями. Так например он любил, посадив меня на плечо на своей же ладони, орать, бродя по городским улицам:

— Мы актеры Императорского театра...

Но смрадные органы и его, конечно, повредили. Его допрашивали по делу о Тарасюке (а может быть и не только) на площади Урицкого, пытая светом лампы. С той поры, а было это за несколько лет до нашего знакомства, стал он слегка боязлив и осторожен, разговаривал тихо, вполголоса, включая воду в ванной, чтобы еще кто не услышал. Потом он окончательно рехнулся и окончил свои дни в больнице на Пряжке, выбросившись из окна на четвертом этаже. Но величия своего он (граф Жебори) не утратил и в предсмертные мгновения, что-то крича. А старый Федж в тот первый вечер тоже читал стихи Гумилева о жирафе, хотя даму я не запомнил. Он был смешной. С каждым браком он терял по одному зубу. Но в те старинные времена у него их еще было много. Так вот женившись или выйдя замуж, молодая естественно сталкивалась с житейскими вопросами быта, а об этом Гумилев ничего не написал. Поэтому Федж ей читал другие стихи — Маршака, из поэмы «Мистер Твистер»:

Ты не в Чикаго, моя дорогая...

Я встретил его перед самым отбытием в Обетованную. В автобусе. Он был как всегда гладко выбрит, свеж, красив, элегантен и моден. Во рту у него оставался лишь один зуб, но юную красавицу он держал под ручку:

И вот появились какие-то стиляги. Согласно обывательским представлениям стиляги одевались «стильно», то есть в яркие, чистые, интенсивные окраски и огромные «коки» хохлом вперед

— Моя жена... — так представил он мне эту лет семнадцати юницу.

Вскоре он тоже отбыл и сейчас проживает в Чикаго.

Но я отвлекся от прекрасного Тарасюка, которого воображал себе высоким, стройным, тощим, со впалыми щеками и черными длинными усами, которых концы смотрели вверх. На боку у него висели ножны, а на другом боку был спрятан кинжал без лезвия, одна рукоять. И вот, лет через восемнадцать, танцор Валерий Панов, направлявшийся, как и я в Израиль, и намеревавшийся там станцевать написанный мною в виде либретто трагически сентиментальный балет об Исходе, сказал вдруг:

— Придет Тарасюк...

  Иллюстрация: Владимир Сальников
Иллюстрация: Владимир Сальников

Каково же было мое удивление, когда вместо элегантного дуэлянта, предо мною предстал вполне положительный и огрузневший человек среднего роста с приятным лицом, которое однако не выражало ничего фантастического. Он тоже ехал туда же.

Здесь естественен вопрос: был ли он евреем. Прямо говорю: в этом я не уверен. Может быть был. Может быть был наполовину. Может быть на четверть. Возможно даже на одну восьмую. Все это возможно, ничего нельзя ни подтвердить, ни опровергнуть. Но ехал он в Израиль.

И приехал. Его назначили не то директором, не то заместителем директора морского музея в Хайфе, но это не вполне совпадало с его основной специальностью, со средневековым оружием. Поэтому вскоре он отбыл в США, где о нем ходят и доходят самые разные слухи. Вот все, что мне известно о знаменитом Леонкавалло Тарасюке.

Песни стиляг

Те годы называются «временем первых стиляг», и с тех лет я помню несколько песен, которые напевал Геннадий Иванович Пустошкин. Тогда мы учились вместе в институте, это было чуть позднее.

Впрочем сначала лучше рассказать случай с Мучей. Пылкая песня на испанском языке появилась наверное откуда-то из Южной Америки. В припеве звучало томленье и муки страсти:

Бэса мэ, бэса мэ мучо...

что в переводе означает «целуй меня, целуй меня крепко». Текст подвергся неквалифицированному переложению, в котором «мучо» было понято не как наречие «крепко» (словарные значения — много, очень), а как имя девушки Муча. В итоге пели, например, нижеследующее:

Вот тень промелькнула
Муча бежит, по походке ее не узнать
Ты счастье вернула
Как хорошо нам с тобой вместе опять.

О как горят твои очи прекрасные...




Это я к тому, что потребность в чистой лирике была сильна, а петь было нечего. Недавно по радио сообщиле о кончине дамы, сочинившей испанские слова песни про Мучу. Теперь о песнях первых стиляг. Например, такая:

Светят над нами звезды чужие
Далекий мотив доносит нам джаз
Где вы теперь, барухи кирные,
Где вы теперь, вспоминаете ль нас?

С маленьким кольтом я в Сан-Франциско
Буду ночами людей убивать
Буду я пить коньяки и виски
Буду тебя вспоминать...







Или вот такая:

Лежу с чувою смачной
Который день подряд
Над нами дым табачный
И ходики стучат...


Музыка, кажется, чаплинская. Незамысловато, но трогательно. В те годы можно было хорошо провести время в ресторане гостиницы «Астория». Автор одной из песен вспоминал, как он там «попал в историю» — его хотели поколотить:

А рядом алкоголики
С кастетами в руках
Меня прижали к столику
Под дружный рук размах,


А строки припева звучали так:

Танцы, танцы и гостиницы зал
...

Там я попал в скандал.

Тому же ресторану была посвящена еще одна песня:

Отбивает фокстрот
В четком ритме ударник
Завывая мотив подхватил саксофон
Я люблю вас, друзья
Из «Астории» парни
Дорогие мои комм-иль-фо

Я люблю этот зал
Эти дивные звуки
И хотел бы услышать не раз и не два
Облетевшие мир
Эллингтоновы буги
И бредущий в песках «Караван».











Таким путем удовлетворялась потребность в чистой лирике. О, Геннадий Иванович! Помнишь ли ты те времена?..

Нужно обратить внимание, что песни первых стиляг сочинялись на знакомую, можно даже сказать на навязшую в зубах, мелодию. В скором времени этим приемом стал широко пользоваться Алексей Хвостенко, а следом и автор этих строк. Как правило, мелодии были иностранного происхождения. Но бывали и исключения. Так песня «Симпозион» (про стакан-достекан) написана на добытый Хвостенко таежный мотив из репертуара раскольников — семейских Забайкалья:

Мы в лесу бываяли
Мы лисиц стреляяли...

Итак, я решил отправиться в моря...

Для этого нужно было сначала переехать в Мурманск. Это оказалось делом нетрудным. Я оказался там в декабре 1964-го года. Было совсем темно. На вокзале я спросил кого-то, как пройти. Он ответил мне тише, чем я ожидал: север.

Песни первых стиляг сочинялись на знакомую, можно даже сказать, навязшую в зубах мелодию

Первые четыре месяца я занимался лишь сочинением поэмы «Фома», валяясь в кровати в комнате на двоих, чем немного раздражал соседа. Он как-то высказал мне насмешливое суждение. Я вскочил, как был голый, побежал на двор и натерся снегом. Тогда он меня конечно зауважал, но особой любви не испытывал. На пятом месяце пришла, наконец, «виза-два». Визы бывали там «раз» и «два». «Визу-раз» давали людям проверенным, с заходами в иностранные порты. А наша «виза-два» давала лишь право выйти за морские границы, а в случае шторма, поворачивай «носом нa волну» и иди себе в открытое море и ни-ни, чтобы в порт. Мы погрузились на судно и выходим за рубеж. Судно называлось «Профессор Месяцев».

  Иллюстрация: Владимир Сальников
Иллюстрация: Владимир Сальников

Порт Мурманска расположен в глубоко вдающемся в сушу узком заливе — Кольской губе. Вход охраняется. (Но есть люди, которые живут там неофициально и вечно. Говорят, во время переписей населения их иногда обнаруживают. Они занимаются вот чем. Когда приходит корабль из дальнего рейса, все естественно, спешат к дому, но уйти кое-кому нельзя, на судне следует быть. Вот тут-то и является неофициальный поселенец. Он сторожит, а все, кто должны были сторожить, идут домой. Это так, к слову). А на выходе из этого залива есть залив поменьше, называемый Тюва-губа. Это последняя стоянка перед уходом в океан. Тут проверяют документы и покупают водку в ларьке близ большого катящегося по камням с высоты потока ручья. Весь берег холма усеян валунами, на которых белой краской выведены номера судов, покидающих Тюва-губу. Похоже на кладбище. Печальное место.

Всего в рейсах я бывал трижды. В море я написал поэму «Ветеринар бегущий». Она должна была составить большое сочинение с «Дебютом ветеринара» Алексея Хвостенко и третьей совместной частью, где ветеринар преобразовывался в небесное тело. Но эти две части были потеряны, остался только «Бегущий». Кроме того там я видел удивительный пейзаж, воплощенный позднее в поэме «Последняя видимость».

Это было так. В второй половине июня мы шли на север к кромке льдов, ее однако не достигая. Солнце исчезло из виду, и небо покрыла светлая сероватая мгла. Установился полный штиль. Размытый горизонт сжался до неопределенно малых размеров. В недвижимой воде отражалось без блеска небо того же неясного цвета, и так прошло дней десять.

Когда мы обратились к югу, мгла рассеялась, небо оказалось голубым, и на нем незаходящее солнце. Вдали у горизонта на востоке сверкал кристалл. То был Шпицберген. Он рос, и мы в конце концов оказались невдали берега перед снежными горами. Погода была прекрасна, и на мостик нашей грязной посудины вышел капитан. Мимо плыла стая красивых тюленей.

— Эй, там, — распорядился капитан, — заведи там музыку какую, что ли...

Он поднял ружье малого калибра и стал целиться. Заиграла музыка, которая должна была привлечь тюленей — «Риорита», известный фокстрот. Тюлени разом нырнули и исчезли. И на всю жизнь осталась в моей памяти эта картина: солнце, небо, горы под снегом, тюлени и звуки «Риориты» по хриплому радио с нашего нечистоплотного парохода.

Впрочем это был конечно не пароход, а средний рыболовный траулер, которого машина действовала на соляровом масле. И я опишу здесь случай с механиком этой машины. Но сначала два слова о московских нравах.

Сказал однажды Лев Николаевич Гумилев:

— В России много турковатых лиц.

Одно такое лицо брило как-то меня в Москве. Окончив процедуру, оно спросило, заглядывая с левого плеча:

— Одеколончику не желаете?

А у меня с этим составом свои чувства: не выношу ни вида, ни вкуса, ни запаха. Но знаю, что для брадобреев здесь основной доход. Я поэтому отвечаю:

— Вы в счет поставьте, только пожалуйста не брызгайте, не люблю.

И тут он заглядывает уже с другой стороны:

— А вы хорошим пользуйтесь.

Это правило я запомнил на всю жизнь.И вот стучится ко мне в каюту наш второй механик. А я как раз читаю «Мокшадхарму», из «Махабхараты», главу «Охотник», скука невероятная, но и хорошо, ибо море. Заходит. Присел. Повертел другой том, ее тогда издали в двух томах:

— А, мокша... — так, словно всю жизнь читал эту самую «мокшу», — и чего-то мнется.

Я спрашиваю. А он лезет в карман и достает две фигурные бутылочки с зеленой жидкостью:

— Цвет, — говорит. — Очистить... А то я взял, а пить не могу: противно...

Тот самый одеколон. Пришлось обесцвечивать и чистить.

В море были и другие забавные случаи, но о том, как я переправлялся на другой траулер в самом центре Северной Атлантики на плотике, как меня вытащил за шиворот и поставил на палубу бравый матрос Василий Петрович Репка, прочитав стих из «Одиссеи» с украинским акцентом (он позднее пошел в ученики к Дандарону), о беседах на мостике про добычу золота, о том, как старший помощник капитана на четвереньках ходил мыться в баню и из бани, и о многом другом я здесь рассказывать не буду. Скажу только, что места в жизни я не нашел и там.

У партнеров

    «Русский репортер»
    №1 (1) 17 мая 2007
    Эстония против памятников
    Содержание:
    Фотография
    От редактора
    Вехи
    Путешествие
    Реклама