Приобрести месячную подписку всего за 290 рублей
Общество

Черные русские

, 2007

На Кавказе очередной всплеск насилия. За прошедший месяц в Ингушетии боевиками совершен целый ряд преступлений, самым громким из которых стало убийство русской учительницы Людмилы Терехиной и двух ее детей. Вроде бы чеченская война завершена, но глубинные причины нестабильности на Северном Кавказе остаются. До 50% участников различных соцопросов демонстрируют резко негативное отношение к кавказцам. И при этом подавляющее большинство россиян считают Северный Кавказ неотъемлемой частью своей страны — своей землей, населенной чужими. Причем «чужих» становится все больше: Северный Кавказ — чемпион России по молодости населения и рождаемости. Но кавказская молодежь отделена от остальной страны видимыми и невидимыми границами, оторвана и от традиционного уклада, и от новых рынков труда. Зато с ней — и с правыми, и с виноватыми — всеми доступными методами работают местные и федеральные правоохранители. И пока это так, агитация экстремистов любого толка будет находить здесь массовый отклик. А новый взрыв насилия на Кавказе возможен

«Черные русские» — так одно время называлась команда КВН Дагестанского педагогического университета. В названии этом одновременно и смех, и горечь.

Самые продвинутые в демографическом отношении регионы — Ингушетия, Чечня и Дагестан — фактически отделены от остальной России неким подобием государственной границы. Местами вдоль нее даже вырыты окопы полного профиля и расставлены бронетранспортеры. А когда рейсовый автобус из Махачкалы въезжает на территорию Ставропольского края, милиционер собирает паспорта на проверку, как на настоящем пограничном терминале. Любой дагестанский дальнобойщик из тех, что каждый год везут в Москву фуры с арбузами и другими дарами природы, расскажет, что беспрепятственный проезд от административной границы Дагестана до МКАД «стоит» не меньше 15 тыс. рублей. Неудивительно, что о любой поездке за пределы этих республик их жители давно уже отчужденно говорят «в Россию».

Русские же люди уезжали из этого беспокойного региона в течение всех 90-х годов. Сначала те, которые работали на высокотехнологичном производстве, в образовании и в администрации. В начале 90-х в местные администрации пришли представители «титульных» этносов, высокотехнологичное производство встало, образование оказалось не нужно. В Чечне и Ингушетии к этому добавились еще и прямые гонения. Только из этих двух республик в 90-е годы уехали свыше 300 тыс. русских. А вместе с ними исчез и определенный стандарт городской жизни. Сломался важный социальный «амортизатор»: с Кавказа «вымыло» именно ту часть населения, что по определению была лояльна федеральному центру. Вслед за русскими уехали многие представители «титульной» элиты. Заниматься наукой, творчеством и предпринимательством в Центральной России было намного проще, чем в республиках, которые ежесекундно были готовы взорваться — и одна из них в конце концов взорвалась. К середине 90-х с Кавказа стали уезжать в поисках работы.

 Безработица по-кавказски

Тем, кто остался дома, работать по-прежнему негде. Весь Кавказ остается дотационным, а на восстановление производства этих дотаций не хватает. Более-менее серьезное сельское хозяйство — это те же поездки «в Россию» по таксе 15 тыс. рублей с «КамАЗа». В милиции и администрации нужны либо родственники, либо хорошо оплачиваемые знакомые: все бюджетные должности стоят денег. Все это напоминает финансовую пирамиду. «Рекрут» платит начальнику за трудоустройство, тот «откатывает» своему начальнику, а тот — своему, которому надо успеть до отставки позаботиться об особняке в региональной столице и пристроить детей в престижный вуз за пределами республики. Стоимость места зависит от престижа должности. Взятка при поступлении на работу — выгодное вложение: инвестиции окупятся, когда новый сотрудник сам начнет работать с клиентами, будь то водители на посту ГАИ, больные в поликлинике или горожане на приеме в мэрии.

Каждое утро у махачкалинского Анжи-базара собирается толпа молодых мужчин. Они проводят здесь целый день и очень часто, простояв до вечера, ни с чем уходят восвояси. Это — биржа, куда приходят в надежде найти хотя бы разовый заработок. Когда-то, в советские времена, здесь тусовались не больше десятка местных пьяниц, сейчас — сотни крепких парней.

Крупные заводы в Дагестане стоят, а немногие стабильно работающие предприятия всех желающих принять не могут. Да и предприятий таких все меньше: в прошлом году завод «Эльтав» полностью перенес производство в Московскую область, а сейчас туда же спешно эвакуируется Махачкалинский завод лакокрасочных изделий. Причина — произвол чиновников, обкладывающих любое мало-мальски прибыльное предприятие данью.

Камалудин Ибрагимов — инженер-электронщик, но по специальности работы не нашел и торгует бытовой химией на оптовом рынке.

— Уехать на заработки в Россию и унижаться там перед каждым полуграмотным сержантом? Я для этого не так воспитан. Но я-то ладно, я и в грязном контейнере постою, а что прикажете делать с детьми?

Северокавказская молодежь любит учиться. Юноши и девушки стремились в вузы даже тогда, когда в России престиж высшего образования сильно упал. Тот же Грозненский университет выжил в двух войнах. Зимой после штурма Грозного студенты и преподаватели приходили в разрушенные корпуса и обогревали их газовыми факелами из разорванных «ниток» городского газоснабжения. Но сохранить уровень преподавания было нелегко даже в мирных кавказских республиках. В том числе и в связи с отъездом русских преподавателей. Сейчас поступление на бюджетное отделение вуза в том же Дагестане стоит больших денег. При этом считается, что по-настоящему качественное образование можно получить только за пределами рес­публики. Но посылать детей «в Россию» многим мешает бедность, а еще — боязнь «некорректного обращения» со стороны российской милиции и властей. В последние годы добавился еще и страх перед русскими националистами. Строго говоря, дома для молодых людей остается не так уж много возможностей.

Чеченские дети видят оружие с самого рождения

— В хороший вуз можно поступить за $7–10 тыс., — объясняет инженер Ибрагимов. — Для нас это запредельная сумма. В России, где, говорят, еще можно поступить за знания, тоже шансов никаких. Какие знания, если в наших школах преподают выпускники наших же вузов? Старшая дочь учится в 9-м классе: я недавно попросил ее назвать химическую формулу воды — она не знает.

Под одну гребенку

В прошлом году у здания Дагестанского педагогического университета прошел митинг, который не показали по телевизору. Площадь перед ним заполнили женщины в черном, которые требовали прекратить пытки и незаконные задержания молодых людей.

О том, как это делается, нам рассказывали не только близкие пострадавших, но и знакомые милиционеры. Очень часто здесь забирают совершенно невиновных людей, из которых потом выбивают признательные показания. Если вы молоды — а значит, теоретически можете быть боевиком или, на крайний случай, религиозным экстремистом — вас могут схватить прямо на улице, а потом, уже в отделении, спросить: «За что предпочитаете сесть: за оружие, наркотики или пособничество террористам?»

— Чтобы не сесть, нужно заплатить в среднем $5 тыс., которые часто собирают всей семьей, — говорит сотрудник российских спецслужб. — Я тут упрекнул одного из местных милиционеров в том, что они перегибают палку. По ответу понял, что он просто не понимает, что творит. Кстати, этого офицера вскоре убили — среди бела дня, прямо в центре Махачкалы, на улице Чернышевского. Один из нападавших подошел к нему, уже раненному, на миг поднял маску, чтобы тот его узнал, и только после этого добил.

И такая ситуация не только в Дагестане, но и в других северокавказских республиках, прежде всего в Кабардино-Балкарии. В свое время Джохар Дудаев называл тогда еще спокойную КБР «спящей красавицей», которую только предстоит разбудить. Но сделать это удалось не мятежному генералу, а ретивым стражам порядка.

— Где вы были 11 сентября 2001 года? — этот идиотский вопрос на полном серьезе задавали милиционеры, регулярно приходившие с обысками в дома, на том лишь основании, что жившие там молодые люди регулярно посещали мечеть. Кстати, единственную на весь 300-тысячный город — все остальные закрыты.

— Вы же хотите стать шахидами? Вот и хватайте автоматы и убирайтесь в лес! — говорили люди в погонах избитым ими прихожанам мечети в одном из пригородов Нальчика.

А вскоре произошло нападение на столицу Кабардино-Балкарии, большинство участников которого были молодыми людьми, до этого не замеченными ни в чем предосудительном, кроме приверженности к религии. Но, несмотря на горькие уроки, стиль работы милиции в регионе не изменился.

Молодые волки

Престиж на Северном Кавказе традиционно связан с ношением оружия. Сегодня вооруженный мужчина 30–40 лет в социальной иерархии Кавказа занимает существенно более высокое положение, чем даже старейшины, авторитет которых когда-то был непререкаем. Это — итог войны, затронувшей почти все кавказские республики. Но поколение 30–40-летних, участвовавших в боях 90-х годов, потихоньку отходит в тень: кто-то погиб, кто-то арестован, кто-то просто устал. Их место постепенно занимает молодежь — того самого среднего для Кавказа возраста, и даже моложе. А кто может открыто носить оружие? Только милиционеры, охранники или боевики. В милицию и в охрану берут за деньги и по родству. А вербовщики боевиков денег не требуют и даже сами обещают платить. Поэтому «в лес» по-прежнему идут, причем часто — совсем молодые. И отнюдь не всегда воевать за деньги.

Идеологи экстремистов призывают к свержению существующей власти и установлению на территории северокавказских республик шариатских законов — иначе говоря, халифата. При всех достоинствах такой формы правления трудно представить, чтобы современный человек, находясь в здравом уме, мог поверить в реальность подобной перспективы. Между тем, судя по информации сотрудников спецслужб, убежденных сторонников такого пути реформирования общества меньше не становится. Принято считать, что добычей вербовщиков-проповед­ников становятся исключительно малограмотные сельские парни, которым говорят: «Смотри, ты живешь в богатом краю, где есть нефть, рыба, полезные ископаемые, но не можешь даже прокормить семью! Твои дети не смогут учиться в институте, потому что у тебя нет денег на взятку, а твои старики живут в нищете. Зато начальники живут во дворцах, а их дети ездят на “мерседесах”. Возьми автомат и присоединяйся к борьбе за справедливое общество, живущее по законам, установленным Богом».

В начале 90-х в местные администрации пришли представители «титульных» этносов; высокотехнологичное производство встало; образование оказалось не нужно. В Чечне и Ингушетии к этому добавились еще и прямые гонения. Только из этих двух республик в 90-е годы уехали свыше 300 тыс. русских

До недавнего времени все так и было. Но потом в милицейских сводках стали появляться имена, на которые никто не обратил внимания. А зря. В прошлом году в Дагестане были убиты два интересных боевика. Один — выпускник факультета иностранных языков Дагестанского университета, бывший ведущий телевизионной программы и колонки в крупнейшей республиканской газете. Другой — бывший аспирант МГИМО и специалист по исламскому фундаментализму. Оба — из обеспеченных городских семей и убежденные сторонники джихада. Осенью 2005 года среди нападавших на Нальчик, средний возраст которых был даже ниже среднего по Кавказу, было много вполне благополучных кабардинцев. Некоторые ради этой войны даже бросили успешную работу в городах Ставрополья.

Латентные боевики

Считается, что военная машина боевиков была окончательно сломлена в течение второй чеченской кампании. В принципе это так, но боевиков, в том числе потенциальных, меньше не стало. Нам удалось встретиться с человеком, прошедшим в 1998 году через один из их учебных центров близ села Сержень-Юрт. Спокойный, доброжелательный парень тридцати с небольшим лет. Не пьет, не курит, хороший семьянин, работает в автосервисе. Начальство им довольно: не левачит, не ворует, клиенты в нем души не чают. О прошлом Абусупьяна знают только самые близкие друзья.

— Попал я туда легко. Просто приехал и сказал, что хочу изучать ислам и что мне не нравится, что происходит у нас в республике. Мы много говорили об этом с ребятами в мечети: надо, мол, что-то делать. Там, за Сержень-Юртом, бывший пионерский лагерь, это и был учебный центр «Кавказ». Охраняли его карачаевцы и, кажется, узбеки. А начальник охраны был араб. Сначала прошел собеседование. Говорил со мной тоже араб, на хорошем русском языке. Спрашивал о семье, обо всех родственниках и друзьях, о том, где учился, какие отметки получал, как вел себя в школе, как звали учителей. Интересовался отношением к исламу, даже тем, что я думаю о религии и что нужно сделать, чтобы даже неверующие стали мусульманами. Особо расспрашивал о моем отношении к муллам и всяким начальникам — чиновникам, милиционерам, военным.

На собеседовании многих отсеивали и отправляли обратно. Тупых в центр не принимали: человек должен был уметь рассуждать и убеждать собеседника. Зато никаких возрастных и национальных ограничений не было, принимали всех. Со мной учились не только ребята из кавказских республик, но и русские, татары, таджики и даже афганцы. Но больше всего было дагестанцев и карачаевцев. Обучение длилось три месяца. Предметов было не очень много, зато преподавали их основательно. Учили обращаться с любым стрелковым оружием, собирать разнообразные взрывные устройства, взрывать здания, мосты, автомашины. Еще были картография, связь. Одновременно каждый день по два часа нам преподавали основы религии. Все преподаватели — только арабы. Дисциплина была очень строгая: провинившихся били палками, а если получишь несколько выговоров подряд, то просто выгоняли. Вылететь из лагеря можно было не только за разгильдяйство или плохую учебу. Выгоняли, если ловили с сигаретой, и даже за то, что пользовался туалетной бумагой.

Учебный центр «Кавказ» просуществовал с 1995 по 1999 год. Еще один учебный центр, поменьше, располагался в Панкисском ущелье в Грузии. Время обучения — 3 месяца. Количество учащихся на потоке — в среднем 200 человек. Таким образом, менее чем за пять лет было подготовлено порядка 10 тыс. боевиков. От 1,5 до 2 тыс. находятся сейчас на территории Дагестана и никак себя не проявляют — таковы данные, полученные от источников в правоохранительных структурах, а также от людей, близких к боевикам. Не меньше подготовленных людей живет в Карачаево-Черкесии и Ингушетии, есть они и в Кабардино-Балкарии, и на Ставрополье.

В феврале 2007 года, через несколько дней после покушения на министра внутренних дел Дагестана Адильгерея Магомедтагирова, в Махачкале прошло заседание Совбеза республики и антитеррористической комиссии. По словам президента Дагестана Муху Алиева, за минувший год в сфере борьбы с экстремизмом достигнуты определенные успехи, но при этом опасность терактов остается по-прежнему высокой. Сегодня в республике действуют от 40 до 50 мелких бандгрупп. Таким образом, было официально признано существование в Дагестане террористического подполья, которое уже несколько раз до этого объявлялось полностью разгромленным.

Оно действительно существует, вот только его реальных масштабов, похоже, не представляет никто. По имеющимся в спецслужбах данным, только в Махачкале действуют пять хорошо подготовленных законспирированных групп, состоящих из людей, прошедших специальное обучение. При этом продолжается вербовка новых членов боевых ячеек и религиозных общин фундаменталистского толка. Финансирование, по словам дагестанских оперативников, идет через ближневосточные, главным образом саудовские, благотворительные фонды. Схема проста и давно отработана. Первый транш в размере $10 тыс. получает человек, сумевший собрать вокруг себя пятерку единомышленников. Не обязательно боевиков — просто сторонников «чистого» ислама, недовольных властью. Собравший 50 человек получает уже $250 тыс., часть из которых идет на привлечение и вербовку новых членов общин-джамаатов. В условиях коррупции и массовой безработицы на Северном Кавказе искать и находить желающих жить по справедливому, установленному Богом закону не составляет никакого труда. При этом ваххабитские джамааты оказывают реальную помощь не только своим членам, но и обычным мусульманам. Например, в Карачаево-Черкесии рассказывают, как по ночам к домам наиболее бедных людей подвозят мешки с мукой и сахаром, ящики с маслом.

Мюриды вместо эмиров

Но самое опасное даже не это. На Северном Кавказе — и особенно это заметно в Дагестане — идет активный процесс размывания основ светского государства. Религия — вторая ниша наряду с диверсионным подпольем, в которую можно войти бесплатно и беспрепятственно. Причем для этого не обязательно становиться членом ваххабитского джамаата. Официальные духовные управления мусульман на территории Кавказа в последнее время набирают силу. Во-первых, благодаря поддержке властей и правоохранительных органов, которые фактически объявили весь не­официальный ислам радикальным и опасным. Во-вторых, благодаря тому, что «официальные имамы» активно прибегают к пожертвованиям прихожан, в том числе и в тех случаях, когда религия это делать запрещает.

При этом цель у «официальных» мусульман, как и у поборников «чистого» ислама, по сути одна — привнесение шариатских норм во все сферы жизни. Пробные шары запускаются уже давно. Это предложения объявить пятницу нерабочим днем, ввести в школах обязательные уроки религии и так далее. Как утверждают источники в правительстве Дагестана, ни один глава районной администрации не примет сколько-нибудь серьезного решения без консультации с местным духовным лидером. Молельные комнаты появились во всех официальных учреждениях республики — вплоть до здания правительства и МВД. В мусульманской Турции, где церковь, как и в России, отделена от государства, за подобное полагается уголовное преследование.

Так салафитские джамааты, загнанные в подполье, сменились вполне легальными шейхами и их мюридами (сторонниками, учениками. — «РР»). У наиболее известного в Дагестане шейха Саида-афанди Чиркейского насчитывается не менее 20 тыс. мюридов, самыми известными из которых являются экс-премьер-министр Хизри Шихсаидов и ныне действующий глава МВД рес­публики Адильгерей Магомедтагиров. Мюридские братства представляют собой жестко выстроенные иерархические структуры с беспрекословным подчинением младших старшим. По утверждению сотрудников спецслужб, мюриды хорошо вооружены и имеют боевые ячейки. Впрочем, воевать им скорее всего не понадобится. Если их проникновение в официальные и силовые структуры будет идти теми же темпами, власть сама упадет в руки шейхам.

Надо ли говорить, что рядовыми в мюридских братствах являются молодые люди… Махачкалинец Гасан начинал с работы охранником при одной из мечетей — теперь его статус заметно повысился, и живет он в двухкомнатной квартире. Окружающим он говорит, что снимает жилье, но на самом деле эта квартира — подарок от старших. А квартиры, как известно, просто так не дарят. Трудно сказать, что со временем может потребоваться от Гасана хозяевам-наставникам, но, по-видимому, рано или поздно «ему сделают предложение, от которого он не сможет отказаться».

Сценарий часа «Ч»

Аналитики спецслужб и специалисты по Северному Кавказу сходятся в одном: если в регионе начнутся массовые выступления, то они первоначально будут направлены не против России, а исключительно против местной коррумпированной элиты.

Удержаться у власти в условиях стабильного общества представителям местных элит, давно превратившим рес­публики в феодальные вотчины, трудно. Потому что тогда федеральный центр будет иметь возможность при необходимости менять их на менее одиозные фигуры, более отвечающие требованиям времени. А вот постоянное напряжение в обществе и угроза взрыва дают местным лидерам самые надежные гарантии неприкосновенности. Делать резкие движения в нестабильной ситуации смертельно опасно, и в Москве это хорошо понимают. А раз так, ситуация должна оставаться нестабильной как можно дольше.

В условиях коррупции и массовой безработицы на Северном Кавказе искать и находить желающих жить по справедливому, установленному Богом закону не составляет никакого труда. При этом ваххабитские джамааты оказывают реальную помощь не только своим членам, но и обычным мусульманам

В результате, несмотря на относительно недавние назначения новых президентов Дагестана и Кабардино-Балкарии, обстановка там практически не изменилась: обе республики по-прежнему контролируются теми же кланами, которые воспринимают федеральные транши как своеобразную плату за лояльность, часто весьма условную. Вот что говорит об этом сторонний наблюдатель — профессор Университета Южного Иллинойса Роберт Брюс Уэйр: «С каждым годом доступ в элитные круги для местных жителей становится все более ограниченным. Растут отчуждение и разочарование. Здесь уже почти нет националистических движений, зато увеличивается число радикалов. Все меньше и меньше местных жителей получают доступ к конструктивной политической и экономической деятельности. Если раньше элиты имели опору на местах, то теперь они все больше зависят от Москвы, что приводит к утрате связей с местным населением. Это вызывает гнев и разочарование сельских старост и других активистов».

Ностальгия по порядку

Самое удивительное, что далеко не всем боевикам Россия представляется однозначно враждебной. Чеченец Муса, участвовавший в двух войнах, говорит, что сражался с русскими солдатами, защищая свой народ.

— А если на Россию нападет кто-то другой? — спрашивает кто-то из присутствующих.

— Что за вопрос? Будем вместе за Россию воевать.

Когда началась война в Чечне, Расул Гамзатов сказал: «Шамиль 25 лет воевал, чтобы не входить в Россию. Столько же мы будем воевать, чтобы из нее не выходить». Поэт был прав. Ведь несмотря ни на что, на Кавказе живут бOльшие патриоты России, чем в той же Москве. По крайней мере, пока.

В последние пару лет жить на Кавказе и перемещаться по нему стало явно спокойней. Связано это с ростом уровня жизни в России в целом. Мигранты, которые есть почти в каждой семье, присылают домой деньги, заработанные в Москве, Тамбове и Сургуте. Но этого мало. Пересажать все действующее и потенциальное кавказское подполье невозможно. Как невозможно — по примеру Чечни — принять всех раскаявшихся боевиков в милицию. Нужны рабочие и учебные места. Проблески надежды появились, когда полпред президента в Южном федеральном округе Дмитрий Козак начал развивать свой проект привлечения на Кавказ инвестиций крупных российских компаний. Но времени, как всегда, в обрез: если российский экономический маятник качнется в другую сторону, в кавказских республиках будет кому взяться за оружие и поднять знамя радикального ислама.

Да, сейчас, кроме мечети, на Кавказе пойти часто просто некуда. Но это не значит, что, если предложить альтернативу, она будет отвергнута. Энтузиазм чеченских «Наших» напоминает о первых комсомольцах. Люди устали жить в своих руинах выпавшими из времени и пространства. В предгорном дагестанском селе Карамахи, где в середине 90-х было объявлено шариатское правление, сейчас возрождена пионерская организация. Людям хочется делать что-то хорошее. И там, где шариатская альтернатива уже испробована, а государство ничего не предлагает взамен, они сами пытаются воспроизводить советские образцы — кто как помнит.

Что же касается интеграции кавказцев в Россию, то российские чиновники, похоже, только после погромов в Кондопоге начали понемногу понимать, что людям, приехавшим из горного Дагестана в Москву, Питер или ту же Карелию, нужно не вымогательство под видом проверки документов, а реальная помощь в обустройстве.

Пересажать все действующее и потенциальное кавказское подполье невозможно. Как невозможно — по примеру Чечни — принять всех раскаявшихся боевиков в милицию. Нужны рабочие и учебные места

В такой ситуации даже довольно экзотические варианты выхода из положения кажутся порой вполне оправданными. В прошлом году губернатор Красноярского края Хлопонин заявил, что скорее отдаст несколько районов чеченцам, чем китайцам: эти хоть свои, россияне, — вот пусть и осваивают Сибирь, а заодно противостоят экспансии соседей. Более того, он даже пообещал поддержать переселенцев материально. И похоже, программа такого переселения действительно существует — по крайней мере, о ней говорилось месяц назад в Грозном на региональной конференции «Единой России».

— К нам в офис каждый день приходят люди с просьбой «записать в Красноярск», — говорит Гелани Усманов, руководитель партийной организации в Надтеречном районе Чечни. — Мы всем отвечаем одно и то же: программа пока не принята, надо подождать. Но желающих предостаточно, и, если помочь людям деньгами на обустройство и жильем, поедут многие.

Тут интересно не столько желание многих чеченцев добровольно переселиться в Сибирь, сколько сам факт их обращения в офисы «единороссов». Может, люди действительно устали от более чем десятилетнего хаоса и элементарно соскучились по власти и порядку? А он у них ассоциируется с «правящей» партией, региональное отделение которой к тому же возглавляет президент республики Рамзан Кадыров. Кстати, сегодня в Чечне больше 20 тыс. членов «Единой России», самой старшей из которых является 107-летняя жительница села Гордали в Ножай-Юртовском районе.

Фото: Thomas Dworzak/Magnum/agency.photographer.ru

Чемпионы по рождаемости

На Северном Кавказе живут самые молодые люди в России. По данным переписи населения 2002 года, средний возраст жителей горных республик — 36 с небольшим лет. Это на год меньше, чем в целом по стране. Когда началась вторая чеченская война, из республики хлынул огромный поток беженцев. Российские и иностранные телевизионщики не раз показывали огромные, раскинувшиеся чуть не до горизонта палаточные лагеря, в которых не хватало туалетов, бань, еды и мыла. И посреди всего этого кошмара здесь продолжали рождаться дети. Один голландский репортер как-то спросил чеченца, в палатке которого было пять или шесть детей и еще одного женщина баюкала на руках: «Где вы это делаете?» Чеченец сначала не понял, а потом улыбнулся и показал на холмы Сунженской гряды, из-за которых доносились звуки дальней канонады. Гости смутились.

Если маленькая Адыгея отстает от среднероссийского показателя (1,25 ребенка на семью), то Карачаево-Черкесия, Кабардино-Балкария и Северная Осетия его чуть превышают (1,5). В Чечне, Ингушетии и Дагестане этот показатель больше 2. Демографы сосчитали: для того чтобы рождаемость в России превысила смертность, в семье должно быть в среднем 2,2 ребенка — на одного больше, чем сейчас. Если верить этому расчету, все правительственные усилия, направленные на увеличение рождаемости, в лучшем случае доведут эту цифру до 1,5. А Чечня, Ингушетия и Дагестан — самые проблемные кавказские регионы — уже сейчас показывают результат 2,3.

№10 (10)



    Реклама



    Реклама