Куда уходит кокс

Выставка «СССР в стройках» была открыта в столичной «Галерее на Солянке» всего шесть дней и, чтобы быть замеченной, должна была как минимум быть любопытной. А на деле оказалась и вовсе отличной

Cтройка сегодня вновь не деталь, а ключевая примета современных индустриальных пейзажей. А такие приметы, особенно когда они связаны с большими деньгами и крупными инвесторами, порой порождают мифы, эпосы или, на худой конец, оды. Но зачем лишний раз заниматься мифотворчеством, если достаточно просто обернуться и отсчитать назад пару десятилетий. Разглядывая полученный результат, и вправду неудержимо впадаешь в восторг. От почти поточных серо-буро-малиновых повально небрежных зарисовок будней (важна не точность, а скорость) 1960-х — 1970-х годов исходит совершенно определенное очарование. Это очарование ладного, крепко сколоченного мифа про большие стройки.

Учителям географии и культурологам известно, что на советских картах уже построенные и еще только запланированные объекты изображались одинаково. Детально прорисованный план (он же мечта) насильно запихивает будущее в настоящее; возникает реальная — даже дух захватывает! — оптическая иллюзия управления стрелой времени. Художники с ней обходятся так же ловко, как строители со стрелой подъемного крана. Никакие сомнения не предусмотрены, никаких «будет». Время, в котором существует миф, возможно только одно — настоящее. Отсюда обилие глаголов настоящего времени в названиях картин. Из самых запоминающихся — «Кокс идет»: рабочие с обветренными лицами с суровым удовлетворением смотрят на раскаленный поток угля. Откуда он взялся и куда, собственно, идет, остается за рамками картины.

Строительство крупных индустриальных объектов сопровождалось различными лозунгами. Возведение ГЭС и ТЭЦ, например, считалось воплощением личной мечты Ленина об электрификации. На торжественном открытии объекта, когда перерезали ножницами красную ленточку, на самом видном месте мог висеть лаконичный плакат «Ленину», как это было на Красноярской ГЭС. Стройка поглощала не только будущее, но и прошлое, оказываясь сакральным местом связи времен. Еще бы: вчера здесь было поле, а завтра — завод, вчера здесь не было ничего, а завтра будет все! А пока между вчера и завтра, сегодня, здесь — она, стройка, в которой во-об-ще-то и заключается тайна бытия.

О реализме как подобии реальности лучше забыть раз и навсегда. Перед нами почти всегда изображение очень больших объектов, причем масштабы завода или железнодорожной станции на картинах несоизмеримы с человеком. Кажется, что стройка появляется и разрастается сама собой. Трубы походят на замки или даже на Вавилонские башни, дым эффектно коптит небо, пропорции искажаются, и перед глазами изумленного зрителя возникает пейзаж в духе метафизической живописи. Прямо не художник Пичугин, а русский де Кирико воспевает сверхчеловеческую мощь возводимых сооружений.

Дым извергает чуть ли не каждый сарай. На картине «Минск трудовой» образ города создается дымовым узором, в котором едва можно различить очертания дорог, домов и блеклые пятна окон. Дымом окутаны «Курганская ТЭЦ» и стройка «Где-то в Сибири», строительство ГЭС в Дивногорске и десятки безымянных заводов. Ни на одной работе он не выглядит пугающе. Как взрыв атомной бомбы, записанный на видео, — найдется ли еще красота, от которой так замирало бы сердце? Дым на картинах не материален, поэтому он и не может приносить вред. Дым — это изливающаяся наружу душа, которой тесно в каменных стенах. Это в реальном мире он мешает жить, в пространстве промышленного реализма он становится субстанцией жизни. Им дышит стройка.

Но если за душу на стройках отвечает дым, за что же тогда отвечает человек? Конечно, люди на картинах встречаются. Впрочем, не намного чаще, чем в лесах Шишкина — оборотной, природной стороне большого советского мифа об устройстве мира. Теоретически понятно, что люди после уик-энда в местном сосновом бору должны оказаться на своих рабочих местах. Но они почему-то не оказываются. Ну, нет их на стройках!

Правда, если хорошенько поискать, их можно найти. Например, на опушке леса — мрачную бабу в платке и телогрейке с топором в руках, которую на картине окрестили «Сучкорубом». Есть еще такой вариант суровой романтики — «Встреча. Бухтарминская ГЭС». Изображены двое со спины. На переднем плане подъемный кран, перед беседующей парой котлован, а в самой глубине картины наверху котлована белеет тоненькое деревце, вероятно, береза. Говорят они, судя по всему, о работе, а может быть, о погоде: лето, дес-кать, проходит, а жаль — стройка не завершена. Но, с другой стороны, завершать ее они же сами и не торопятся — облокотились о перила и глядят куда-то вдаль, возможно даже на березу.

Парадоксально, но человеку на стройке попросту нет места. Он может месить сапогами грязь в рабочем поселке или завороженно наблюдать за ходом угля или показаниями приборов в цеху. Но на фоне дымящих труб он из поля зрения исчезает, теряется. Миф выталкивает из себя своего создателя. Закономерный итог, если у истории, на которую иногда оглядываешься, еще и учиться.

Юлия Черникова

Статьи на тему: «Современное искусство»