После шторма24

• Руслан Хестанов

Настали времена неопределенности. Как низко упадет американский доллар? Будут ли падать цены на нефть или продолжат расти? Сколько времени продлится финансовый кризис и коснется ли он России? Что будет с рублем? Ответы на эти и другие вопросы специалисты вынуждены менять или корректировать чуть ли не каждую неделю.  

Сейчас центральные банки и правительства разных стран прибегают к пожарным мерам, чтобы прекратить резкое падение бирж и восстановить доверие к валютам и финансовым институтам. Вместе с тем многие экономисты, предприниматели и банкиры уже пытаются заглянуть в будущее, туда, где после кризиса придется пересматривать привычные экономические и финансовые стратегии. Конечно, степень радикальности такой ревизии во многом будет определяться глубиной и длительностью спада.

Но как долго будет лихорадить мировые рынки? Пару недель назад самым пессимистичным казался прогноз, согласно которому рецессия американской экономики продолжится и в следующем, 2009 году. Сегодня этот сценарий выглядит уже умеренно оптимистичным. Теперь совсем мрачным, но вполне правдоподобным кажется предсказание, что рецессия крупнейшей в мире экономики затянется чуть ли не на десятилетие. США могут повторить недавний опыт Японии, которая 10 лет была парализована стагфляцией. Причем при обоих сценариях есть вероятность того, что американский кризис превратится в глобальную пандемию, которая затронет и Россию, хотя ее до сих пор называют одним из островков стабильности.

Западные финансисты говорят о том, что социальное бремя экономики стало неподъемным

Такая невеселая перспектива подтолкнула практиков и теоретиков финансовых рынков к поиску исторических аналогий и размышлениям. Жесткая самокритика даже породила в этой консервативной среде революционный настрой: сегодня под сомнение ставятся многие достижения экономической теории XX века, финансовая политика последних десятилетий, а также модели, по которым банки и другие финансовые институты рассчитывали свои кредитные риски.

Что же конкретно подвергается революционному пересмотру? Мало кто говорит о нынешнем кризисе просто как о «пузыре» на рынке недвижимости.

Урок первый

Кредит не может быть основан на нарушении контракта.

Кризис ипотеки — явление вторичное. Чтобы понять причины нынешнего экономического спада, нужно посмотреть на него шире, вернувшись к историческим истокам современной кредитной экономики. Сегодня в кризисе находится вся экономика «бумажных активов», фундаментом которой является система современного кредита. Многие критики за точку отсчета берут 1944 год — когда была создана Бреттон-Вудская система денежных отношений и торговых расчетов между странами. Именно тогда доллар стал одним из видов мировых денег, поскольку США гарантировали ослабевшим в войне европейским державам конвертацию своей валюты в золото. С этого момента началась быс­т­рая мировая экспансия долларового кредита.

Бреттон-Вудская модель сослужила хорошую службу послевоенному восстановлению Западной Европы и Японии. Но 15 августа 1971 года она была сломана: администрация президента Никсона отказалась от золотого обеспечения американского доллара. От золотого стандарта мир перешел к свободной конвертации валют на основе спроса и предложения.

До сих пор об этом событии было принято говорить как о революционном шаге к современной монетарной системе. Но теперь, глядя на коллапс доллара, критики говорят, что Бреттон-Вуд, а потом и отказ от золотого стандарта предопределили развал кредитной системы. Ведь кредит — это доверие. А Соединенные Штаты фактически отказались от взятого на себя обязательства обеспечивать свою валюту золотом. И хотя западный мир воспринял это решение Вашингтона как вполне разумную меру (за небольшим исключением: Франция, например, сильно сопротивлялась), но нарушение контракта — это все-таки подрыв доверия, то есть самой основы кредита.

Конечно, задним числом экономическая наука изобретала разного рода теоретические обоснования, доказывающие прогрессивность такого шага. Однако эмансипация доллара освободила кредит от последнего тормоза — золотого обеспечения. И сегодня это критикуют не только в европейских, но уже и в американских университетах.

Урок второй

Нет и не может быть вечных и совершенных статистических моделей. Они абстрактны и условны, а потому нуждаются в постоянной переоценке с точки зрения экономической практики.

Математические модели, с помощью которых кредитные институты рассчитывали свои финансовые риски, оказались ошибочными. Иллюстрируя этот тезис, эксперты в качестве важнейшей исторической вехи называют банк­ротство в 1998 году одного из крупнейших хеджевых фондов Long Term Capital Management, спасение которого потребовало $3,7 млрд. Этот фонд использовал модель «кредитного плеча» с коэффициентом 1:100, предложенную лауреатом Нобелевской премии по математике Майроном Шоулзом. Но в один прекрасный момент эта модель сыграла с фондом LTCM злую шутку. Однако урок не был усвоен, считают экономисты, поскольку все та же модель Шоулза ввергла рынок в пучину нынешнего ипотечного кризиса.

Еще прошлым летом, как пишет The New York Times, многие политики в Вашингтоне были уверены, что несчастье обойдет глобальные финансовые институты — вроде американского Ситибанка или швейцарского UBS — стороной. Ведь им удалось к тому времени перепродать некачественные ипотечные кредиты инвесторам. Но не тут-то было. Дело в том, что вместе с ипотечными кредитами банки продавали сложные финансовые деривативы, которые должны были страховать купленные инвесторами закладные на недвижимость. И благодаря «кредитному плечу», которое «подставляли» банки, у инвес­торов появилась возможность совершать фантас­тические спекуляции. Например, если у него в наличии имелся всего $1 млн, банк мог дать ему кредит на сделку с ипотечными закладными на сумму $100 млн. Этот страховой «рычаг» рассчитывался банками по коэффициенту 1:100.

В условиях стабильной и ничем не сдерживаемой кредитной экспансии такая модель хорошо работала. Но сдувшийся ипотечный «пузырь» в один момент сделал огромную массу инвесторов неплатежеспособной, и банки получили нокаут. Поэтому нынешний кризис все чаще называют кризисом неплатежеспособности и доверия.

Вопрос об адекватности действующих моделей расчета финансовых рисков — один из самых дебатируемых сегодня. Финансисты призывают к их радикальному пересмотру. На что бывший глава Федеральной резервной системы (ФРС) Алан Гринспен резонно заметил в заголовке к своей статье от 18 марта для Financial Times: «У нас никогда не будет совершенной модели расчета рисков». Действительно, любая модель — это абстракция, которая всегда не­адекватно описывает постоянно меняющуюся многогранную реальность. Пафос выступления финансового гуру свелся, таким образом, к призыву вырабатывать более сложные статистические модели на основе динамичной и многообразной реальности.

Урок третий

Кредитная экспансия имеет свои объективные пределы.

В 2001 году ФРС удалось справиться с «пузырем», надутым потоком сверхинвестиций в сектор новых технологий. Помогла финансовая инженерия — дополнительная денежная эмиссия (то есть наполнение рынка массой напечатанных долларов) в сочетании с низкими процентными ставками (то есть с удешевлением денег). Но уже тогда многие экономисты предупреждали, что напечатанные доллары проложат себе новое русло, а ручеек вскоре превратится в бурный поток и раздует новый, еще более крупный и опасный спекулятивный «пузырь». Так, собственно, и произошло. Извращенные эффекты этой модели ФРС распространились на рынки недвижимости. Скрыть работу печатного станка не помогла даже такая мера, как прекращение публикации информации о количестве напечатанных денег.

Фото: AP

Однако экспансия долларового кредита, как оказалось, имеет предел насыщения. Модель окончательно исчерпала себя к августу 2006 года, а в 2007-м с треском провалилась и привела к большим финансовым потерям уже в финансовом секторе. Насколько они велики — сказать трудно. Пока ФРС списала некачественные ипотечные кредиты на сумму $200 млрд, но сегодня мало кого удивляет перспектива списания еще $1 трлн. Своей очереди ожидают и другие кредитные «пузыри» — по пластиковым карточкам, займам на автомобили и т. д.

 Затраты среднего американца на обслуживание потребительских и жилищных долгов в декабре 2007 года достигли 70% от ежемесячного заработка — это самый высокий уровень с тех пор, как в 1980 году появилась статистика по этому показателю. Дэн Бейкер, содиректор Центра экономических и политических исследований в Вашингтоне, считает, что совсем скоро некачественные кредиты, подлежащие списанию, будут исчисляться сотнями миллиардов долларов: «Меня вряд ли удивит, если эта цифра перевалит за триллион долларов».

Последствия

1. Появились альтернативные центры мирового экономического роста и накопления капитала.

Мотором глобальной экономики до сих пор был крупнейший потребительский рынок США. Открытые двери на этот рынок были для любой страны гарантией ее экономического процветания. Но сегодня потребительская мощь американского рынка сильно истощена.

Сходный по драматизму упадок пережила Европа в ходе Первой мировой войны. Тогда лидирующие позиции быстро перехватили США. Принято считать, что на этот раз эстафету должна принять Азия, и в частности Китай, где накоплены беспрецедентные капиталы. Экономика бурно развивающихся азиатских стран подстегивает рост глобального дефицита сырья и энергоресурсов. Создается дополнительное инфляционное давление, хотя уже на протяжении 30 лет инфляция не представляла никакой проб­лемы для развитых стран Запада. Ситуация чем-то напоминает нефтяной кризис 70-х годов. А сила и масштабы кризиса кредитной и финансовой системы заставляют экономистов вспоминать американскую Великую депрессию 30-х годов прошлого века.

Британская Financial Times в начале марта опубликовала цифры, ставшие для многих сюрпризом. На примере Германии было показано: несмотря на то что евро значительно потяжелел по отношению к доллару, немецкий экспорт (в основном продукция машиностроения) не упал, а, напротив, продолжил свой рост. Так, за прошедший год он увеличился на 9%. Сократившийся экспорт в США был компенсирован главным образом за счет продажи продукции в страны Ближнего Востока и Восточной Европы, в том числе в Россию. Некоторых экономистов это обнадежило: возникли центры роста потребления, способные заместить сокращение рынка США. Появилась теория «расщепления» (decoupling), согласно которой страны БРИК (Бразилия, Россия, Индия и Китай) обрели мощь и самодостаточность.

2. Накопленные резервы в развивающихся экономиках были направлены на скупку активов самых престижных западных предприятий.

Citigroup, Meryll Lynch, Morgan Stanley — вот примеры крупнейших финансовых институтов, посчитавших возможной продажу своих активов иностранному капиталу (в основном арабскому и китайскому). Россия, накопившая крупные резервы, также стремится получить доступ к самым перспективным западным активам — вспомним призыв к агрессивной покупке активов западных компаний, прозвучавший из уст избранного президента Медведева на Красноярском экономическом форуме в середине февраля.

Однако это стремление встречает сильное сопротивление. Европа с подозрением относится к проникновению российского капитала на свои внутренние рынки. Западных политиков смущает тот факт, что активы скупаются крупными государственными фондами — и непонятно, в каких политических целях и как они будут впоследствии использовать свои приобретения.

Эдгар де Пичьотто, президент совета директоров Союза частных банков Швейцарии, считает, что из этих страхов «кристаллизовалось главное политическое противоречие: именно в тот момент, когда нашим странам столь необходим приток свежих капиталов, мы его останавливаем, поскольку психологически он означает для нас не что иное, как экономический реванш Востока».

3. Западные страны в самом ближайшем будущем вынуждены будут в корне пересмотреть свою монетарную и социальную политику.

Нынешний кризис выявил несколько слабостей сложившегося режима глобальной экономики, в которой доминирует доллар. ФРС не способна с помощью изменения процентных ставок контролировать инфляцию и темпы экономического роста. Ведь инфляция определяется такими важными факторами, как стоимость рабочей силы и сырья. Если на стоимость рабочей силы западные страны сегодня еще могут влиять, то цены на сырье и энергоносители находятся вне сферы их контроля. Сопротивление транснациональным корпорациям (ТНК) со стороны многих богатых ресурсами стран оказалось вполне эффективным. ТНК были лишены прямого доступа к ресурсам, а потому не способны оказывать сильное влияние на ценообразование.

У развитых стран Запада есть выбор: либо пойти на усиление конфликта с быстро становящимися на ноги развивающимися странами и всеми силами ограничивать их рост, либо кардинально менять внутреннюю социальную политику. Вероятнее всего, предпочтение будет отдано второму варианту, но это решение будет очень болезненным. Ведь, по сути, потребуется пересмотр существующих социальных контрактов. Уже сегодня западные финансисты призывают своих политиков к отказу от требования сочетать инфляцию ниже 2% с темпами роста в 3–4%. Эдгар де Пичьотто утверждает: «Фиксация инфляции между 1,5 и 2% как абсолютная цель монетарной политики является наследием нашего прошлого — в мире мы были с таким процентом одиноки. Но мир изменился, а мы живем совсем в новой ситуации. Запад потерял свои экономические преимущества и должен теперь делить их с другими».

 Большая политическая дискуссия о том, насколько терпимо следует относиться к инфляции, еще впереди. Но западные страны уже сегодня приступили к пересмотру целого ряда своих социальных программ. В будущем изменения станут еще более болезненными и, скорее всего, затронут, например, ныне действующие пенсионные системы. Пересмотру также подвергнутся системы медицинского страхования и занятости, то есть все те достижения, которые до сих пор ассоциировались с понятием государства всеобщего благосостояния. Все эти революционные перемены таят в себе большую угрозу социальной стабильности. Конечно, длительная политическая полемика и социальная борьба рано или поздно приведут к той или иной форме компромисса. Но этот процесс может тянуться десятилетие, а то и два.

Тем временем некогда столь привлекательный идеал государства всеобщего благосостояния для развивающихся стран потеряет былую привлекательность, а для развитых станет слишком затратным. А это значит, что в мире не останется больше образцов успешной социальной политики — пенсионных систем, программ помощи мало­имущим и безработным и пр. Наступает время, когда Россия, как и многие другие страны мира, будет занята нелегким поиском новых форм социальной политики и организации.

Иллюстрация: Варвара Аляй-Акатьева

• Редакционная статья
• Алматы — столица Шелкового пути
• В долг — бесплатно