Петер Эстерхази: Россия не может быть ироничной

• Саша Денисова

­А те, что в прошлый раз заво­зили, маленькие такие, это были эстерхази? Вкусные очень.

Мы с фотографом ждем интервью с венгерским писателем Петером Эстерхази в библиотеке Венгерского культурного центра. Работ­ники центра говорят о знаменитых пи­рожных.

Пока Эстерхази не пришел, я беседую с биб­лиотекарем Иваном. «Тут, — говорит он, — уже несколько интервью было, пока я работаю». «И о чем спрашивали?» — интересуюсь я. «Ну, о происхождении», — говорит Иван. Естественно! Эстерхази — потомок самого знаменитого графского рода Венгрии. У них даже Гайдн служил капельмейстером — и шутил, что капельдинером. Вон даже пирожные в их честь названы.

Господин Петер говорил, что когда на похороны отца приехал, то его крестьяне из местной, когда-то им принадлежавшей деревни обступили и как к барину обращались: мол, отец умер, теперь вы наш господин.

Эстерхази написал толстенный роман Harmonia caelestis («Небесная гармония»). Это семейная сага, жанр не самый современный, прямо скажем. Но читается удивительно легко. Может, из-за фирменной иронии Эстерхази. Кто-то из исследователей сказал, что книга эта не нуждается в читателе — настолько она самодостаточна. И впрямь мегавещь, структурно сложная, затрагивающая какие-то самые верхние полочки, куда только может дотянуться писательская, а за ней и читательская рука. О ней нельзя сказать: «Мне понравилось» или «Мне не понравилось». Она объективно существует. И это объективно — громадина. Эстерхази писал этот роман десять лет; критики, говоря о нем, упоминают некий сыновний долг. Но очевидно, дело не только в долге. Большие вещи могут вырасти только из кровного интереса. Из большой задачи.

Книга посвящена роду и конкретно — Отцу. Отец, или его образ, или, точнее, призрак проходит сквозь столетия, Австро-Венгер­скую империю, диктатуру.

Драма в том, что писать об отце мужчинам вообще сложно, а особенно когда их корни уходят в австро-венгерскую литературу. Взять хотя бы Кафку или Бруно Шульца. Эстерхази знал отца как человека, судьбу которого изломало советское вторжение. Человека принципов, сопротивления — сложной судьбы, если прибегать к штампам.

И вот уже после десяти лет работы над романом, после выхода книги и после смерти отца Эстерхази узнал, что тот человек, которого он знал, — другой. Оказалось, отец писал донесения «куда надо». Это все перевернуло. Тогда Эстерхази написал вдогонку второй роман, абсолютно документальный, и назвал его «Исправленное издание». Драма, случившаяся с писателем, Венгрию потрясла. На смену языку саги, воспоминаний, поэзии, трепету и нежности пришел язык пожелтевших от времени доносов. Почему он это сделал? На этот вопрос Эстерхази пришлось отвечать самому. И вторая книга заканчивается так: «Жизнь моего отца есть прямое (и страшное) доказательство, что человек — существо свободное».

Мы дождались — в библиотеку входит Эстерхази: большой, лохматый, веселый. И серьезный. Очень учтивый. И формулирует отточенно.

Надоело, наверное, давать интервью?

Ну, это работа.

Знаете, есть точка зрения — если хотите, набоковская — что писателю лучше по минимуму выступать в прессе: давать интервью, озвучивать общественную позицию. Это я к тому, что сегодня в русской литературе многие писатели включились в пиар-гонку наравне с эстрадными певцами. Они бесконечно мелькают на теле­экране, чуть ли не на коньках катаются.

Со времен Набокова многое изменилось. Медийные средства играют большую роль. Хотя мне не очень нравится выступать на публике. Я люблю сидеть у себя в рабочем кабинете. Но когда выходит моя книга, я чувствую ответственность и готов выполнять какую-то работу, чтобы книга имела успех. Эта работа бывает разного рода. Самая естественная — читать отрывки на публике, и это я делаю с удовольствием. Есть более абсурдная необходимость — появляться на телевидении. Писатели вынуждены это делать, чтобы обратить на себя внимание. Есть авторы, которые с удовольствием играют роль клоунов. У меня тоже есть неплохие клоунские способности, но я не склонен их развивать. Единст­венное, что по-настоящему имеет значение, — это то, что человек делает за письменным столом.

При диктатуре писатель — это борец, а в обществе потребления — продукт. Так, что ли?

Писатель в означенных двух типах общества вынужден иметь дело с властью. В первом случае с политической, во втором — с экономической. При диктатуре литература является важной вещью, поскольку она — единственный голос утраченной свободы. А в новых условиях это голос уже не только политической свободы. И голос далеко не единственный. Один из многих.

Какие же еще?

Свободным стал читатель. Он сам — тысячеголосый голос. Ведь при диктатуре литературу читали даже те, кто ее не очень-то и любил. Сейчас они читают газеты. Раньше они читали меня, а теперь — вас.

Но писатель сегодня вынужден играть по правилам рынка и, бывает, заталкивать свое драгоценное, исполненное метафизических высот содержание в форму беллетристики — чтобы книга продавалась.

Развлечение читателя — не обязательно низменное искусство. В Средневековье стремились и богу угодить, и публику развлечь. И занять внимание князя. Идея диалога с читателем вовсе не пахнет коррупцией. Но, надо честно признаться, соблазн велик. Бывает и наоборот — писатель хочет закрыться. Замкнуться внутри своего творческого мира. Это самообман, будто писатель думает лишь о божественной природе искусства и закрывается в башне из слоновой кости. Но и ситуация, когда писатель пишет легковесную литературу, ссылаясь на интересы читателя, тоже может быть предательством литературы.

Вы как-то сказали, что когда писатель считает себя последним пристанищем духа и начинает вещать — вы еще вроде бы Хандке и Грасса приводили в пример, — то ирония может стать хорошим оружием против нарастающего тщеславия.

Не вижу возможности избежать иронии. Хотя… Мне как раз в Москве пришла в голову мысль, что ирония — рефлекс маленькой страны, маленького языка. Большая страна — как Россия — не может быть ироничной. Такие страны по праву считают себя важными. И имеют на то основание. Между тем в мире мало значительных произведений, автор которых придает особую важность собственной личности. Хотя нет! Вспомнил! Гете и Томас Манн считали себя важными персонами. Так что свой тезис я беру обратно.

Вот вы написали толстенную книгу, хотя время саг и больших эпических полотен, казалось бы, давно ушло. Что это? Возвращение жанра? И почему вдруг?

Всегда трудно сказать, что в литературе закончилось, а что — нет. Не согласен, что сегодня так-то и так-то писать нельзя. Что нельзя писать линейно. Я не умею, а вот Улицкая умеет. Семейный роман — хорошая форма. У нее большие возможности, сильная энергетика. И потом, предмет писателю хорошо знаком — семья. Но вы правы: кажется, эта форма себя изжила. И продолжается она лишь на телевидении в мыльных операх. Поэтому, когда я стал писать роман, подходил к форме осторожно.

Семья помогала в ваших разысканиях?

Прежде всего, это хорошо документированная семья (смеется). Но — да. Я встречался со своими тетушками и обстоятельно беседовал с ними. Долго расспрашивал одну из них, как они жили в 20-е годы. Или, точнее, что означало быть ребенком в одной из богатейших семей страны. Обращались ли они на «вы» к прислуге (да!), сколько им давали на карманные расходы (очень мало!). Мой дедушка был невероятно богатым человеком. Но в семье детей воспитывали очень строго. У сына крупного буржуа был автомобиль, а у моего отца — нет. Но я не думал создавать точную семейную хронику. Как писатель, я смотрел на нее взглядом наблюдателя, а как член семьи — мог видеть ее изнутри.

А можно историю семьи уложить в какую-то формулу?

Разные тайны раскрылись. Но это не те тайны, которые можно перечислить. Интересный процесс — проследить механизм передачи власти. Власть ведь оказывает влияние не только на подвластного, но и на того, кто ею обладает. Князь ведь тот же чиновник. Время его было строго распределено, его не было, чтобы заняться тем, чем хотелось, повалять дурака. Не первые дети в семье, не наследники — вот те наслаждались богатством. Любопытно было увидеть, как аристократия изживает себя. Когда на Западе появлялась буржуазия, в Венгрии аристократия еще сохраняла силу, она стала терять власть позже. Так что мои тетушки еще кое-что помнили.

Происхождение повлияло на вашу судьбу?

Почти нет. Родись я на пять лет раньше — не смог бы учиться в университете. Я вырос уже при soft-диктатуре. Вот жизнь моих родителей расхреначило вдрызг (перевод уточнен. — «РР»). Когда мне было два года, меня тоже депортировали из Будапешта, но для двухлетнего малыша это мало что значило.

В смысле фиксации и личной, и исторической драмы ваша книга — документ. А вы в процессе работы давали ее читать отцу?

К моему счастью, он умер раньше, чем я закончил роман. На два года. Он был довольно консервативным читателем. Ему вряд ли — тогда — понравился бы мой роман. Но, по-моему, сейчас он ему уже нравится.

При каких обстоятельствах вы узнали о том, что отец был агентом спецслужб?

Я мог бы много на эту тему говорить, но все написал в следующей книге. Не потому, что мне тяжело об этом рассказывать. Напротив, очень легко. Я эту историю уже забыл. Помню только о том, какой фантастической фигурой был мой отец. Я забыл, что он предавал те ценности, которые в течение жизни прививал мне. Как это было? Когда я закончил работу над романом, то пришел в архив органов госбезопасности, чтобы узнать, какие доносы писали на меня. А директор архива хлопнул передо мной на стол толстенные тома досье и говорит: загляните-ка. Я спросил, что это. Донесения одного агента, говорит. «А какое я имею к этому отношение?» — «Загляните, загляните». Я открыл и увидел почерк моего отца. Поэтому, думаю, счастье, что он умер до этого события. Иначе нам бы пришлось говорить об этом.

У Милана Кундеры более сложное, с оттенком беспощадности, отношение к России, чем у вас: она для него символ режима, диктатуры, насилия над его нацией. А для вас что значит Россия?

Я знаю русскую литературу лучше, чем саму Россию. Отношение Венгрии к России никогда не было драматическим. Несмотря на то что между 45-м и 89-м годами отношения, мягко говоря, были напряженными. Не говоря уже об участии советской армии в подавлении восстания в 1956 году. Но исторически отношение венгров к России другое, чем у поляков и чехов. У нас было другое отношение к империи, потому что была другая империя — Австро-Венгрия, Габсбурги. Поэтому, когда советские войска были выведены из Венгрии, почти за считанные минуты отношения стали дружескими. О сегодняшней Москве я сужу с телячьим восторгом и идиотской радостью туриста. Потому что ну очень отличается Мос­ква теперь. Она — как новый Берлин: вокруг стремительно растет новое. Но я ведь не знаю, что такое жить здесь и быть интеллигентом. Каково здесь писать. Как вообще писать на русском. Как можно написать фразу после Гоголя. У нас ситуация другая, потому что не было великих венгерских романов. Но с удовольст­вием испытал бы на себе, каково быть сегодня писателем в России.

Фото: Кирилл Лагутко для «РР»; Akg Images/East News

Когда в мае 1951-го в Будапеште началась пресловутая депортация, родители ничуть не обеспокоились и не взволновались: чего, собственно, было им волноваться? Уж коли потеряно все, то терять больше нечего — это можно было бы назвать свободой или, во всяком случае, ощущением оной. Лично я, правда, к тому времени ничего еще не потерял, но тоже не беспокоился и не волновался, полагая (а что еще мог бы я полагать?), что это естественно, что так устроена жизнь: человека выдергивают даже из колыбели, являются по ночам неизвестные, крики, шум, тюки, корзины, беготня, темнота, грузовик, вонь солярки, опять незнакомцы, опять крики, шум, бесстрастное лицо отца, слезы матери, которая после этого не плакала уже никогда, почти никогда — словом, я полагал, что это есть нормальный порядок вещей, а коль так, нечего беспокоиться, нечего волноваться…

…16 июня, конечно, хорошая дата, но на самом деле бумага пришла 16 июля — тоже хороший день, к тому же последний день депортации классово чуждых элементов из Будапешта. Самый последний. То есть с родителями вели игру в кошки-мышки, и с ними случилось худшее, что может случиться с человеком при диктатуре: они начали было надеяться.

Но больше подобное с ними не повторялось». Петер Эстерхази «Небесная гармония»

• Сестра Еинга
• Москва: как посмотреть
• По другую сторону красоты