Станем как дети

• Татьяна Арефьева

Вмагазине подростковой одежды перед закрытием аншлаг.

— Мама, купи мне эту майку, она мне как раз. Почти…

Девочка лет шести натягивает футболку с принтом: героиня аниме в розовых трусиках с внушительным бюстом показывает миру средний палец. Неприличный жест явно не вяжется с детской мордашкой покупательницы, которая вполне умещается под майкой вместе с надетым на ней свитером домашней вязки. Но девочку это не смущает — она все клянчит и клянчит, пока мать в сердцах не сдирает с нее несостоявшуюся обновку и не вытаскивает ее из магазина. Дочь рыдает.

Неподалеку прямо в зале перед зеркалом пристроилась дама за сорок. Очередь в примерочную на час, а до закрытия 15 минут — ситуация критическая. Перед женщиной на полу гора одежды. Она быстро накидывает на себя поверх джинсов одну вещь за другой и бормочет:

— Так, это жмет. Господи, делают вещи для безгрудых каких-то. Джинсы беру эти и эти. Кофта старушечья, в пень ее. А вот здесь была бы надпись матерная, взяла бы. Все скромничают…

В кассе учащиеся колледжей толкаются с субтильными матронами — здешние размеры подходят и тем и тем. Фасоны, судя по всему, тоже.

Виноват Руссо

Вплоть до эпохи Просвещения детская одежда мало чем отличалась от взрослой. Дети свободно болтались под ногами, слушали разговоры, которые даже в наши либеральные времена считаются неподходящими для детских ушей, спали и ели вместе со всей семьей, играли обломками старых вещей. Маленький человек считался просто неполноценным, незаконченным. Вот вырастет (если выживет, ибо смерть в младенчестве была обыденностью), сможет сам себя прокормить, тогда — добро пожаловать в дивный взрослый мир!

О детстве никто не говорил как об особой, радостной и беспечной, поре. В бедных семьях ребенок был скорее обузой. Сколько сказок начинается с того, как мачеха выгоняет пасынка или падчерицу на мороз, дает невыполнимое задание, лишь бы не вернулись, замерзли насмерть, заблудились в лесу — короче, перестали претендовать на кусок хлеба. Иногда в этой роли выступала и родная мать. Пятилетний ребенок, собирающий хворост для печки или помогающий взрослым в поле, был нормой. О какой специальной одежде могла идти речь? Крестьянские дети ходили в одних длинных рубахах, а дети благородных сословий — в платьях, похожих на женские.

Но в XVIII веке Жан-Жак Руссо написал роман-трактат «Эмиль, или О воспитании», где объяснил родителям, что ребенок — личность, исполненная жажды самовыражения. Великий просветитель хотел облегчить жизнь детей, а вместо этого побудил родителей к созданию изолированного, искусственного мирка, в котором, как в оранжерее, должны были произрастать их обожаемые чада.

«Тело растет, поэтому всем членам нужно дать в одежде простор, — писал Руссо, — ничто не должно стеснять ни их движения, ни роста; ничего не надо слишком узкого, ничего такого, что плотно облегает тело, никаких перевязок! Французская одежда, стеснительная и вредная для здоровья взрослых, особенно гибельна для детей. Лучше всего держать детей, пока можно, в курточке, а затем одевать их в очень широкое платье и не гоняться за тем, чтобы оно обрисовывало их талию, ибо это только уродует ее. Их телесные и умственные недостатки происходят почти все от одной и той же причины: их хотят преждевременно сделать взрослыми».

Спасибо, мсье Жан-Жак. Благодаря вам любящие родители и в XXI веке, отправляясь «в люди», наряжают своих мальчиков в красные бархатные костюмчики. А маленькие девочки до сих пор умоляют купить им пышное, похожее на абажур, бело-розовое платьице стоимостью в полпапиного оклада. Купить и повесить в шкаф, потому что в нем можно только сидеть, сложив ручки и ножки и склонив головку, и — ни в коем случае! — не лезть пальцами в торт.

— Маленькие девочки хотят быть похожими на принцесс. Вот и выпрашивают дорогие платья. Чаще у папы или дедушки. Матери смотрят на покупки практически. И дети очень расстраиваются, — говорит Светлана В., консультант из магазина «Детский мир».

Слюнявчик с историей

Детский костюм конца XIX века — богато украшенное платье с нижней юбкой для девочки, приталенный костюмчик с короткими брючками для мальчика — до сих пор пользуется любовью у родителей с достатком выше среднего. Так одевали своих детей представители высших сословий — дети пролетариев бегали в обносках. Понятно, что мало-мальски обеспеченный родитель, наряжая своего ребенка, как малолетнего баронета, показывал: мол, «мы не из таких, мы себя уважаем». И по сей день представители среднего класса сами порой выглядят бледновато на фоне свого дитятки. Девиз освобожденного пролетариата «Все лучшее — детям!» по-прежнему работает.

Феномен пристрастия к историческому детскому костюму подметил еще французский историк Филипп Арьес в исследовании «Ребенок и семейная жизнь при старом порядке». Книга вышла в 1960-м, и с тех пор мысли, изложенные в ней, много раз оспаривались. Но следующие три тезиса особых дискуссий не вызывали:

1. Костюм мальчика повторял в своих деталях женское платье;
2. Костюмы детей высших сословий копировали одежду взрослых из более низших сословий;
3. Детский костюм повторял взрослую одежду более ранней эпохи.

Отголоски первой тенденции можно заметить и сейчас: темные и приглушенные тона появляются только в одежде для мальчиков старше пяти лет, а до того — разгул ярких и нежных расцветок. Вторая объясняется удобством простой одежды, которую легко стилизовать, украсив, к примеру, рубаху дорогой вышивкой или пустив по краю воротника матроски золотой кантик. А вот третью так просто не объяснишь.

Представим себе Европу XIX века. Промышленная революция определила победу буржуазности над аристократизмом, кризис веры свел религиозность к простому исполнению обрядов. Но человеку все равно нужен бог. Или хотя бы божество. И он сделал фетиш из своей семьи — жены, ребенка. Идеал женщины становился все более эфемерным, чуждым плотским соблазнам. Апогея эта тенденция достигает в Викторианскую эпоху. Идеальная английская жена тех времен — сущее дитя, да еще с чистеньким кудрявеньким ребенком, лучше — двумя-тремя. А идеал буржуазного счастья — стабильность, даже неизменность. Отсюда и архаичные фасоны для девочек и мальчиков, все эти «курточки охотника» и «штанишки пажа» с бантами, которые и в наши дни можно встретить в детских бутиках.

— Буржуазная детская «историческая» одежда символизирует стагнацию, а следовательно, порядок, традицию, — говорит Людмила Алябьева, главный редактор журнала «Теория моды. Одежда. Тело. Культура». — Во взрослой жизни все переменчиво, беспорядочно, а в детской все упорядоченно, спокойно, надежно. Что бы вокруг ни происходило, ребенок остается чистым ангелом. Вот тебе игрушки, вот кроватка, вот гардероб на десять лет вперед. Этот застывший образ мирного существования — защита ребенка и одновременно защита себя.

До сих пор хорошо покупаются платья с тысячей оборок и костюмы, навеянные европейской модой 30–40-х годов XX века. «Историческая» детская одежда и сегодня напоминает взрослым о временах, когда те, кто был никем, еще не стали всем.

Ирина М., продавец-консультант одного из магазинов сети «Империя детства» делится наблюдением:

— Они как увидят палевое, льняное, свободного силуэта, так сразу охать начинают: «Боже, Париж! Начало века! Русская эмиграция!» Как будто сами там были. Чем проще выговор у мамаши, тем дороже ее сумка и тем больше она покупает своему ребенку одежды «под эмиграцию».

Разделение полов

Детскую одежду всегда придумывали женщины. Это они обрядили маленького мужчину в девчачий балахон, чтобы подольше не отпускать в жестокий мужской мир. Поэтому у большинства мальчиков их детская одежда всегда вызывала стыд и ненависть.

Зато девочки были довольны. До школы, в кругу семьи, они цвели и пахли — в коротких юбочках и выглядывавших из-под них панталончиках. Страдания начались с вторжением в их жизнь системы образования — всех этих пансионов с их жесткой дисциплиной и не менее жесткой тканью, из которой шилась форма. Она была отнюдь не женственной — в ней было, скорее, что-то монашеское.

Впрочем, широкие мягкие платья и застегивающиеся сзади фартуки-халаты были так удобны, что продержались в детской моде полтора века, вплоть до 1960-х годов, и перекочевали даже в советскую школу.

А вот у мальчиков короткие штанишки, даже трансформировавшись в шорты с колготками, любви не снискали. И примириться с ними подрастающее поколение заставила лишь появившаяся в последнее десятилетие прошлого века мода на спортивный образ жизни у моря.

Если запустить детей в магазин одежды и оставить там без видимого присмотра, можно наблюдать за превращением нейтрально одетых девочки и мальчика в принцессу и подзаборную шпану. Летом мы проводили среди подростков опрос: «Во что ты хотел бы одеваться и во что тебя одевают родители?» Оказалось, что девочки тяготеют к пышному и розовому, бриллиантам и туфлям на шпильках, а мальчики — к брутальным аксессуарам, майкам с агрессивными рисунками и военным штанам. Вот такие признаки полового созревания. Стереотипы вроде «барышня и хулиган», «красавица и чудовище» транслируются всеми средствами массовой информации, американскими блокбастерами и отечественными мелодрамами. Противостоять такому напору невозможно.

— Мне трудно объяснить мальчику девяти лет, что его родители попросили подобрать ему приличную одежду: костюм и рубашку нейтрального цвета, — жалуется байер Илья (занятые состоятельные родители оправляют его со своими отпрысками по магазинам, снабдив конкретными рекомендациями). — Пацан сразу несется в отдел хулиганских маек и проводит там полчаса. А от стеллажей с чинными пиджачками его воротит.

На Лолиту равняйсь

Рынок как то чудище — обло, озорно, огромно, стозевно. Он уже пожрал мужчин, женщин, подростков, стариков и вот взялся за детей. Моралисты устали ругаться на специальные детские салоны красоты, где малышкам пилят ноготки и делают адаптированный к нуждам школьника тайский массаж.

Уловив тенденцию, превращает детей во взрослых и рек­лама. Курс на раннюю сексуальность. На фотографиях Kenzo kids девочки-семилетки одеты сообразно возрасту, но волосы их уложены «французской волной» — эта прическа ассоциируется с женщиной опытной, склонной к смелым любовным приключениям (первая, кто приходит в голову, — героиня Рене Зеллвегер в мюзикле «Чикаго»). В рекламе Baby Dior — девочка лет пяти. Сидит на стуле, ноги не достают до пола. Девочка имитирует жест кокотки. Только взрослая женщина соблазнительно поглаживала бы ноги, а девочка просто потягивается, растопырив пальцы. Смешно? Весной 2007-го была запрещена реклама Armani с двумя азиатскими третьеклассницами. Неясно, что больше смутило общественность: то, что одна из девочек была в лифчике от купальника-бикини (и джинсах), или выражение их лиц — школьницы здорово смахивали на малолетних проституток.

Раннюю сексуализацию детей сегодня продвигают те же производители, которые сто лет назад делали из них ангелов. Приманка-то, как и раньше, рассчитана на взрослых: те умилятся («ну прям как большая!»), узнают в нимфетке свой детский идеал (пусть даже чуть более эротичный, но куда сейчас без этого) и купят платьице в подарок племяннице или крестнице. На родителей реклама с сексуальной составляющей, понятное дело, не действует. Наоборот, их даже смущают прямые цитаты из взрослых коллекций.

— Был в моде открытый животик — у девочек тоже открывали животик. Декольте — будет вам декольте, — комментирует Людмила Алябьева. — Дети эту сексуальность не всегда осознают, а вот мамы, напротив, говорят: «Приходишь в магазин купить дочери летний сарафан или просто брюки, а это невозможно — кругом секси». Что маму, безусловно, напрягает. Да и ребенку не очень нравится: в декольте ему неуютно.

Впрочем, реклама, в которой дети выглядят или ведут себя не по-детски, может быть запрещена по требованию общественности или какой-нибудь солидной организации. Еще свеж в памяти прошлогодний скандал в ЦУМе, когда пришлось слегка подкорректировать рекламные щиты, установленные к 1 сентября. Там девочка излагала кукле и мишке свои взгляды на мир: «Кто не в Prada, тот лох!», «Вот я и в школу! Теперь меня интересуют только шмотки. А вы, два старых урода, мне больше не нужны!», «Я — принцесса. Ты — животное». В смысле медведь.

Кстати, Федеральную антимонопольную службу тогда смутило не посягательство на чистый детский образ, а «поощрение у несовершеннолетних нездорового вещизма, формирование комплекса неполноценности у тех, кто не одевается в ЦУМе».

Бунт окончен

Всю вторую половину XX века подростковая и молодежная одежда была бунтарской. Подрастающее поколение протестовало брюками-клеш, рваными майками, булавками, воткнутыми в самые неподходящие места, рисунками, вышивкой. Его внешний вид кричал: «Мир взрослых нас не устраивает!» А на сломе веков, когда страсти — в теории — как раз должны были кипеть, все успокоилось. Сейчас среди юношеских стилей нет ни одного протестного.

Последним оплотом субкультурной моды остаются готы. Они ходят в черном, декоративные идеи заимствуют из исторических и фэнтези- фильмов, японских графических новелл. Конечно, сама по себе готическая одежда была бы не так заметна в мире, где пальто из черной кожи чуть ли не каждый год появляются в коллекции то одного, то другого кутюрье, а черное платье есть в гардеробе любой женщины вне зависимости от ее модных предпочтений. Но готы подчеркивают свою принадлежность к культу смерти волосами цвета воронова крыла, выбеленными лицами, драматическим театральным макияжем.

Однако время идет, готы взрослеют и начинают одеваться все дороже. Они уже заглядывают в традиционные буржуазные магазины, и раскрученные торговые марки успешно вписываются в их альтернативный имидж.

— Высокая мода моментально всасывает находки субкультур, — говорит Людмила Алябьева. — Британские панки 80-х бунтовали против благополучия отцов, хиппи 70-х — против сексуальных запретов и войн. А против чего бунтовать сейчас? Против благополучного буржуазного общества? У нас его нет. Против мамы и папы? Родители и так с трудом концы с концами сводят. В обществе нет идеологии, которой можно себя противопоставить.

«Младшие братья» готов — эмо — все еще существуют в России, несмотря на то что во всем мире они уже благополучно вышли из моды. У готов по негласному уставу субкультуры принято их недолюбливать, хотя оба направления имеют общих предков — черных панков. Стиль эмо (или, как его называют в народе, «имо») возник и процветает в кругах романтически настроенных девочек 9–15 лет, которых пугает полная чернота. Они разбавляют ее яркими (чаще розовыми) элементами и обильно украшают себя милыми детскими аксессуарами. В Японии это превратилось в целое движение «кавай», которое можно перевести как «милость». Из Японии «кавай» разошелся по всему миру, превратившись в еще одно направление детской моды. Это девочкам 80-х и 90-х хотелось поскорее подрасти, а сегодняшние цепляются за свою незрелость до последнего. И мы, взрослые, с удовольствием составляем им компанию.

— Молодые родители часто просят меня привезти из-за границы кавайные вещи своих размеров, — улыбается байер Илья. — Дамочки заказывают большие сумки в виде плюшевых игрушек, мужчины — галстуки с персонажами комиксов от известных дизайнеров. Ну и майки, конечно. Вечная тема, предмет коллекционирования.

Радость от глупости

— Почему мы говорим «да он как ребенок»? Потому что у человека наивные реакции, — говорит Людмила Алябьева. — В XVI–XVIII веках всякое сравнение взрослого с ребенком считалось оскорбительным, намеком на отклонение от нормы. Люди жили меньше и старались побыстрее наглотаться взрослости. Вспомните всех этих серьезных писателей с бородами — им же лет по 27, а на вид все 50.

В исследовании Филиппа Арьеса говорится, что в XVI–XVII веках люди не знали точно ни своего возраста, ни возраста своих детей, а слово «ребенок» употреблялось так же, как сегодня слово «парень». В средневековой Германии слово «ребенок» было синонимом понятия «дурак». В белорусском до сих пор ходит словечко «сдетиниться», то есть «слететь с катушек, впасть в детство». А тем временем модницы далеко за тридцать покупают себе сумки-игрушки, колготки со смешариками, пиджаки с бэтменами. Мир буквально сошел с ума. Ум ему надоел.

Детский и взрослый гардеробы смешались. Они отли­чаются только размерами. И если дочка быстро догоняет мать по размеру, они вполне могут объединить свои усилия выглядеть актуально — а значит, иронично, ребячливо, ярко. Мужчины меньше склонны к обмену вещами внутри семьи, да и парни-друзья редко просят друг у друга «курточку поносить». Но тенденция, родившаяся в женских кругах, со временем может перекинуться и на противо­положный лагерь.

Сегодня юноши стремятся купить себе самые оригинальные кроссовки, а майки с рисунками стали полем для индивидуального высказывания. Отцы стараются не отставать. Для них образцом подражания стал доктор Хаус, главный герой одноименного американского телесериала — гениальный диагност и великий циник, принимающий пациентов без халата. В каждой серии он появляется в новой, все более модной спортивной обуви. А его майки с брутальными высказываниями и провокационными рисунками подтолкнули производителей молодежной одежды к дополнительному креативу. Продавцы из магазинов Pull and Bear и TopMan уверяют, что большую часть прибыли они делают на мужских футболках с остроумными принтами.

Людмила Алябьева считает, что единству поколений положили начало джинсы, уравнявшие всех:

— Сейчас у детей больше свобод. Они рано начинают формировать свой гардероб самостоятельно, родители не пытаются переодеть ребенка под себя, подавить его одеждой.

Сколько сказок начинается с того, как мачеха выгоняет падчерицу на мороз, дает невыполнимое задание, лишь бы не вернулась, замерзла насмерть, заблудилась в лесу — короче, перестала претендовать на кусок хлеба

В учебнике по возрастной психологии Л. Ф. Обуховой читаем: «В крестьянских семьях до революции дети и взрослые одевались одинаково. Кстати, эта особенность до сих пор сохраняется там, где нет больших различий между работой взрослых и игрой ребенка».

Девочки тяготеют к пышному и розовому, к туфлям на шпильках, а мальчики — к брутальным аксессуарам, майкам с агрессивными рисунками и военным штанам

Мы вместе работаем на компьютере, вместе ходим на «Железного человека» и «Валли». У нас одинаковые серебристые кроссовки. А коллекционная сумка с премьеры мультфильма Бертона с черепами и могилами кочует из комнаты в комнату: то ее набивают учебниками, то впихивают в нее родительский ноутбук. По утрам мы вместе дремлем в метро. Где детская работа? Где взрослая игра? Нам интересно примерно одно и то же, хотя и на разных уровнях понимания.

Готы подчеркивают свою принадлежность к культу смерти волосами цвета воронова крыла, выбеленными лицами, драматическим театральным макияжем

Мы вернулись к жизни, где серьезности грош цена. В отличие от Средневековья, считавшего ребенка недочеловеком, а взрослого царем природы, мы провозглашаем детей важнейшей составляющей цивилизации. Мы вглядываемся в них тревожно: «Вот вырастут — каким они сделают мир? Ведь нам еще в нем доживать». Мы хотим быть ближе, дышать с ними одним воздухом. Это наш вариант контроля ситуации: понимать, а не диктовать. Эксперимент с диктовкой не удался.

Мы вернулись к жизни, где серьезности грош цена. В отличие от Средневековья, считавшего ребенка недочеловеком, а взрослого царем природы, мы провозглашаем детей важнейшей составляющей цивилизации

Моду на кидалт (от англ. kid — ребенок, и adult — взрослый) можно расценивать как форму диалога. Взрослый в подростковой одежде не только уговаривает себя еще немного побыть молодым, он сигнализирует подрастающему поколению: «Я с вами, я не против вас, не выгоняйте меня из игры!»

Иллюстрации: Андрей Ткаленко

• На Фестивале русской моды в Милане молодые дизайнеры показали свои коллекции и обсудили, как завоевать мир
• Японский бренд Uniqlo претендует на роль мирового лидера на одежном рынке. Компания проводит активную экспансию и делает ставку на инновации и низкие цены
• Маленькое изобретение «для себя» пошло на рынке на ура, поскольку вскрыло большую проблему отсутствия во многих отраслях комфортной одежды, которая бы защищала человека