Парниковый эффект

• Анна Кононова

В мае — июне они были частью толпы у крыльца Школы-студии МХАТ. Самым частым словосочетанием у них было «Кирилл Серебренников».

— Это ж КС набирает, а ты к нему с Достоевским. Думать надо! — учит один профессиональный абитуриент другого, еще неопытного.

— А какая разница, что читать? Ведь важно не что, а как, — возражает хрупкая девушка в сиреневом платье. Она не испытывает доверия к критику Достоевского. Либо сама заготовила что-то из «Преступления и наказания», либо просто не поддается на провокации.

— Это все штампы, — разочаровывается в собеседниках «профессионал» и окидывает взглядом волнующееся море абитуриентов. Он и сам заметно нервничает.

…Лето ушло. Кирилл Серебренников и Евгения Добровольская набрали курс: большинство актеров и несколько режиссеров. Будущих.

— Поступил?

— Ага.

— К кому?

В этом месте необходимо выдержать триумфальную паузу, после чего попытаться этак небрежно бросить: «К Серебренникову». Но небрежность не получается — им еще только предстоит освоить верные интонации.

Поднимаюсь в аудиторию. Из-за дверей слышится:

— Чацкий — романтик. Он стремится не к бесконечности и свободе, но к осмысленному существованию… Если для классициста прошлое — это что? Верно, история. То для романтика — это еще легенды и сказки. То есть?.. — невидимый педагог ведет диалог с невидимыми первокурсниками.

В том, что я слышу, есть какой-то подвох. Обычно на первом утреннем семинаре разговор преподавателя со студентами если и вяжется, то весьма условно. Успешней всех включаются в учебный процесс пара-тройка самых выспавшихся «ботанов», остальные негласно им благодарны и откровенно беспомощны. А здесь беседуют много разных голосов — живое, совсем «дневное» обсуждение. Как будто они вовсе и не хотят спать, несмотря на раннее хмурое утро за окном.

Чуть позже становится ясно: лучший друг актера-первокурсника — энергетический напиток.

Каста раздолбаев

— Привет. Я Саша. Ты кто?

Все друг с другом здороваются, неважно, знакомы они или нет. Просто говорят «привет», как будто продолжая вчерашний разговор о том, что будут делать в эти выходные. Слово за слово — и мы идем курить. Курение здесь не приветствуется. За это уже не отчисляют, но ругают. Впрочем, курят все.

— Нельзя отрывать литературу от исторического контекста, это уже не литература получается, — на заднем дворе 26-летний Илья не вполне удовлетворен прошедшим занятием. Илья — выпускник РГГУ, пиарщик. Ему хочется глубины.

— Литература — одно, а история — это другая дисцип­лина, — проще и веселей смотрит на вещи Саша. И не только он. Кажется, с Ильей по-настоящему согласна только я.

— То есть, по-твоему, нет никакой связи между пушкинским «Пророком» и выходом на Сенатскую площадь в декабре 1825-го? Пушкин вне истории, по-твоему?

— Да, Пушкин вне истории, — хладнокровно ставит точку Саша. Он докурил и уходит.

— Сколько вас у Серебренникова — актеров и режиссеров? — перевожу я разговор с истории на современность.

— Шесть режиссеров и 21 актер. Вообще говорили, что будет пять и 20, но взяли больше.

Я пытаюсь выяснить, много ли общего учебного времени у актеров и режиссеров.

— Ты что! Режиссеры — это же каста. У нас общие занятия, но они — это такой круг избранных, с ними Кирилл

Семенович занимается отдельно. У режиссеров уже свои секреты и тайны, — с иронией и еще чем-то неуловимым в голосе отвечает студент-актер.

— До финала, по статистике, не все доходят, — проявляю я осведомленность, но статистика никому не интересна.

— Нам КС дал четкую установку: я набрал вас, чтобы все работали и выпустились. Так что надо просто работать.

— Просто?

— Один педагог говорит про нас, что мы актеры-импо­тенты.

— Почему?

В один голос:

— Раздолбаи потому что.

Актеры-индиго

За что их приняли? Этим риторическим вопросом

задаются ежегодно тысячи юношей и девушек, не прошедших прослушивания и конкурс. Об этом же спрашивают педагоги, когда отчисляют студентов с актерского отделения. Самая общая формулировка — «профнепригодность». Еще есть «отсутствие воли к развитию», но это говорится скорее эмоционально, нежели официально, потому что с волей здесь у большинства все в порядке.

— Ко мне мысль о театральном пришла после одиннадцатого класса, — говорит Артем. — Я поступал четыре года, и вот этим летом меня взял к себе на курс Кирилл Семенович. Многие из нас давно знакомы друг с другом: не все поступили сразу. С Ромой, например, мы виделись на разных прослушиваниях последние года три.

— Если не берут обычные мастера, то в итоге тебя примет необычный мастер, который сумеет разглядеть в тебе то, что другие не заметили, — в этой фразе много разных чувств: обида на одних, восхищение другими, восторг по поводу собственного реванша, благодарность.

— Мы — дети-индиго! — с пафосом резюмирует Артур.

Кто-то, как Артем, поступал несколько лет. Кто-то, как Илья из РГГУ, принял решение о театральном училище этой весной, в апреле. Кто-то, как Никита, шел к этому ровно и без резких движений с первого класса: сначала — актерская школа, потом — поступление в театральный вуз. Но всех их роднит восторг по поводу самого факта зачисления.

— Мы когда узнали, что прошли по конкурсу, что зачислены… мы три часа сидели в Камергерском и ничего не могли придумать — ни как реагировать, ни что будем сейчас делать, куда пойдем, — рассказывает Олег. — Шок такой был: все закончилось, мы уже студенты, и мы просто сидели и ничего не делали. А потом, часов в десять вечера, поехали на дачу к кому-то, потому что не придумали ничего лучше.

— А я после этого побрился. Пока поступал, не брился из-за суеверий всяких, — говорит Артем и сам смеется. — А после зачисления побрился и почувствовал себя человеком.

После короткой паузы прибавляет:

— Вообще по-другому себя почувствовал.

Два притопа, три прихлопа

Возвращаемся в аудиторию, где должно начаться занятие по актерскому мастерству. Студентка Катя подметает, потом моет пол — она сегодня дежурная. Стулья расставлены полукругом. Входит Михаил Лобанов, профессор и заслуженный артист РФ. Занять свое место успели не все. Это плохо. Они все должны делать вместе — синхронно и аккуратно. Вставать, садиться, начинать слушать педагога, молчать. Задача — предельная цельность актерского коллектива как единого организма и максимальное взаимопонимание между его отдельными частями. В первое время этому уделяется особое внимание: если не научиться настраиваться на чужую волну и ловить в ней себя, дальше будет только хуже.

Один участник загадывает вопрос и задает его сокурснику — но не словами и голосом, а глазами и хлопками в ладоши. Хлопать можно и по коленям, и по другим частям тела, но суть не в этом. Спрашиваемый «отвечает» таким же способом. Потом — честное признание, что спросил первый и что ответил второй.

— Я спросила: у тебя есть кошка? — говорит Александра.

— Так, Катя… Не сутулься… А ты что ей на это ответила?

— Я ответила: спасибо, я нормально себя чувствую.

— Поймите, здесь важна не сложность ритмического рисунка! Что вы хлопаете так сложно? Можно ударить в ладоши два раза, и это будет содержательно. А можно мудрить, и смысла в этом не найдешь, — наставляет Лобанов. — Не придумывайте сложные вещи в попытке казаться умными. Не очень умные люди бывают потрясающими артистами. Настройтесь друг на друга.

Они настраиваются с полхлопка. Один хлопает в сторону другого и выразительно смотрит на него. Тот робко «отвечает».

— Это ты что сейчас спросил? — интересуется Лобанов.

— Я спросил: помнишь, на даче бухали и было здорово?

— Так, а ты что ответил?

— Я ответил: да, ты отличный друг, — разочаровывается отвечающий.

— Прекрасно! — ободряет его Лобанов. — Это же диалог! «Бухали на даче» и «друг» — это разве не одно и то же? По внутреннему смыслу? Никому не нужна буквальная расшифровка, не будьте бухгалтерами. Важен эмоциональный посыл: про любовь, про дружбу, про нежность, про прошлое… Следующая пара. Артур, не чешись.

Вопросы выходят все больше философские: об истине, о перспективах. Но это, как выясняется, не то:

— Не плавайте в эмпиреях. Не надо про истину. Давайте про столовую, про бутерброды. Внятный вопрос — четкий ответ! Ты сейчас что спросила?

— Кто-нибудь сделал английский?

Адронный коллайдер и мы

Глаза выражают эмоции. Это то, что происходит с каждым из нас ежесекундно и непроизвольно. Но здесь студентов учат извлекать из себя и транслировать в мир чистую эмоцию, единственно верную в предложенных обстоятельствах. Зачем? Для кого?

— Общая цель нашего курса — изменение не только театра, но мира. Перевернуть мир, сделать его лучше. Другого смысла в театре быть не может, — говорит Никита очень серьезно, он все это уже давно решил.

— Каждый из нас — это маленькая лаборатория, — продолжает Артем. — Так можно сказать про любого человека, но про актера в особенности. Внутри — такой тонкий механизм, столько всего намешано… Важно, знаете, говорить прямо, без обиняков, как чувствуешь. А зритель сам разберет, где наносная патетика, а где естественность и истина.

— Главное в актерской профессии — поиск. Причем всего: смысла своего собственного существования, смысла жизни других людей, поиск ответов на самые разные вопросы, поиск любимого человека… Ну, просто поиск как процесс, — рассуждает Олег.

— Актер — это зеркало, в которое приходят смотреться очень многие люди, поэтому важна честность и точность, — подхватывает Илья. — Точность передачи данных. Мы друг друга часто не замечаем в окружающей нас суете, не находим времени остановиться и задуматься. В театре человек должен увидеть не актера, а самого себя. А еще мы не имеем права что-то сделать не так, неточно. Тогда разрушается весь смысл. Наверное, менять мир — это громко. Но менять человека… Подростков, например, которые с утра пьют у подъезда. Чтобы у них перевернулось что-то в голове.

Резюмирует снова Артур:

— В общем, я вам так скажу: если Большой адронный коллайдер не изменит мир, то его изменим мы.

Артист нового типа

Я жду Кирилла Серебренникова у служебного входа в театр. Здесь же, в Камергерском, снимают то ли рекламу, то ли сериал. Каждые 10 минут пешеходов перестают пускать в переулок, и они любопытствующей толпой собираются на границе импровизированной съемочной площадки.

— Подождите две минуты, — нас вместе с подошедшим наконец Серебренниковым и актером Юрием Чурсиным не просят, а ставят перед фактом. Стоим.

— Они весь день одну эту сцену в кафе снимают, — говорит Чурсин.

— Работа… Скорее всего, рекламу какую-то делают, — оценивает происходящее Серебренников. В кафе напротив, к которому нас пропускают через обещанные 10 минут, сквозь жалюзи пробиваются лучи вечернего солнца.

— Много ли сегодня по-настоящему талантливых молодых актеров? — интересуюсь я.

— Талантливых всегда мало, — бодро отвечает Серебренников. — Их на всю страну в лучшем случае сотня — подающих надежду. Из них останется человек десять — состоявшихся в итоге. Актерская профессия очень сильно связана с концепцией судьбы: повезло — не повезло, оказался в нужное время в нужном месте — не оказался… Но ведь у нас дефицит не только талантливых актеров, но и министров, управленцев. Всего дефицит. В том числе и актеров настоящих.

— А какие актеры настоящие?

— Главное — личность. В театре тоже есть «офисный планктон», а общаться-то хочется с личностями.

— Среди тех, кого вы взяли к себе на курс, они есть?

— Мы старались набирать индивидуальности. Станут ли эти индивидуальности личностями — вопрос времени. Это зависит от них самих. Во всех нормальных цивилизованных странах актерские школы находятся внутри университетов. Речь идет о широком гуманитарном образовании. Я ни одному из своих студентов, кстати, не говорю, что он должен стать актером. Кто-то будет режиссером, кто-то актером, кто-то музыкантом, кто-то будет заниматься медиаартом. У нас на курсе есть ребята, которых не приняли бы по классическим актерским клише, но они талантливые, они поют, пишут песни… Вот где им учиться? Куда податься? Для консерватории у них нет классического голоса или еще чего-то. Они не вписываются ни в какую образовательную программу. Может, у меня они станут современными художниками. Время покажет.

— У них есть какая-то общая перспектива?

— Не хочу давать авансы. Посмотрим, как все сложится. Я хочу, чтобы они стали артистами нового типа, нового времени.

— А что такое артист нового типа?

— То же самое, что и артист старого типа. Это человек, который понимает, как устроено время, и который это понимание собой художественно воплощает. Человек, через которого говорит эпоха.

— То есть вы готовите своих студентов к трудной жизни?

— Да, к трудной. Важно в постурбанистическом пространстве остаться подлинными. Вокруг столько всего искусственного — сплошные эрзацы и симулякры. А цениться будет натуральное — подлинность чувств, подлинность кожи, подлинность плоти.

В этот момент я понимаю: то, что боковым зрением принималось за лучи солнца, — свет съемочного прожектора, установленного на веранде.

Звезды и гарнир

Подготовка актера — это годы парника. Но, отучившись в творческой атмосфере среди единомышленников, молодые артисты попадают в реальный мир, в котором нужно принимать непростые решения, выбирать между гениальной ролью, которая, может быть, когда-нибудь появится, и сиюминутным заработком в рекламе и сериалах.

— Давайте я вам скажу, сколько получает преподаватель школы-студии, — говорит Серебренников за чаем. — Три-пять тысяч рублей.

— Столько же получает начинающий артист в театре, — добавляет Чурсин.

— Ну и как тут не броситься в сериалы на первых же курсах?

Чурсин иронию не поддерживает.

Они все должны делать вместе — синхронно и аккуратно. Вставать, садиться, начинать слушать педагога, молчать. Задача — предельная цельность актерского коллектива как единого организма

— Каждый хочет сниматься в полном метре у интересного режиссера. Талант, профессионализм и удача одним это позволяют, другим — нет. Но идеально ни у кого не бывает. Творческая судьба — это долгий марафон, встречаются некачественные проекты, плохие тексты… В любых условиях нужно стараться отдавать дань профессии, то есть работать качественно. Вообще, можно всю жизнь мечтать о каких-то ролях, ждать их, беречь себя для них. Но не факт, что они придут.

«Общая цель нашего курса — изменение не только театра, но мира. Перевернуть мир, сделать его лучше. Другого смысла в театре быть не может»

— Знаете, на чем стоит театр? Не на звездах, а на крепких, качественных исполнителях второстепенных ролей, — добавляет Серебренников. — Об этом не принято говорить, но это факт. Если не будет актера на роль Полония или стражника какого-нибудь, то и спектакля не будет. Гамлеты худо-бедно есть, а вот как сделать так, чтобы в театре были высококлассные исполнители ролей второго плана? Вот это задача! Ведь в большинстве театров как? Звезды, лидеры, а рядом — серая масса. Гарнир. Звезд все меньше, и светят они уже не так ярко. А гарнир прирастает и количеством побеждает. И так везде.

— Почему?

— Не знаю. Вообще с миром, с нами произошло что-то страшное, а мы даже не смогли понять что.

Свет за окнами меркнет. Солнце садится? Прожектор разворачивают?

Фотографии: Дарья Козырева для «РР»

• Берлинская публика аплодировала радикальной драме Алексея Мизгирева «Конвой»
• Война и мир на Берлинале
• Анжелина Джоли продемонстрировала на Берлинском кинофестивале насилие и жестокость