Пять ночей нелюбви6

• Марина Ахмедова

Мужчина — в полете. Или бежит. Руки раскинуты. За спиной плащ. Он, голый под плащом, раскрывает рот в крике и отсвечивает золотом в мой левый глаз, когда я сижу боком на диване. Я предпочитаю смотреть вправо, на мужчину, обнимающего женщину с большой голой грудью. Они будут вечно так обниматься, а золотой всегда будет кричать — такими их изобразил скульптор.

— …Они бы получали от нас то, что им надо, — общение, игру в любовь, а мы бы брали с них за это деньги. Проб­лема в том, что они-то нас хотят, но хотят бесплатно: «Ты красивый, ты обалденный. Мы еще придем — просто денег с собой не взяли». И тогда у меня сразу жесткий аргумент: «А вы в какое заведение пришли? Здесь покупают, и здесь продаются», — описывал ситуацию мой первый «клиент», И.

Танцоры заходят по очереди, по нескольку за ночь, садятся напротив меня на диван с тигровой обивкой. Свет в кабинете интимно приглушенный. На стенах блестки. Кабинет отделен от сцены узким проходом, бархатными портьерами и дверью, но звуковая волна преодолевает их без труда. Кажется, что сидишь в коробке с елочными игрушками, которую постоянно трясут.

В клубе кризис. Такой же, финансовый, как и во всей стране. Начиная с Нового года клиенток стало меньше, по-прежнему хорошо зарабатывают только несколько танцоров, а остальные «ходят злые, как собаки». В начале «сеанса индивидуальной психотерапии» я объясняю всем, что руководство клуба направило сюда психолога — меня — для того, чтобы «разрядить кризисную атмосферу». Мне верят.

У танцоров «нет проблем», кроме финансовых, и посещение психолога для них — обязаловка.

Первая ночь

М. приходит с голым торсом. Садится на тигровый диван поближе ко мне. Долго разглядывает свои высокие ботинки на шнуровке — так, будто видит их первый раз в жизни. М. в клубе всего полтора месяца. По-моему, «как дома» он тут себя не чувствует.

— Мне двадцать семь. А сегодня сорок дней со смерти отца. Рак… Почку ему отрезали в позапрошлом году. Пришлось платить за химиотерапию, теперь за похороны. Когда верну долг, уйду отсюда. До этого работал в пожарке… Когда я выношу человека из огня, у меня на душе становится легче. Чувствую: делаю что-то правильное… Я не боюсь входить в огонь… Вынес человека, прижал к себе — и твое тепло постепенно выводит его из шока… Можно я к вам придвинусь? Никогда не забуду: мы разгребали аварию. В пассажирском салоне низ промяло, ноги сломаны и вперемешку с железом. А морозы крещенские! Аппаратура на морозе не работает. Я пальцы себе отморозил. Ломом. Ломом… А он хрипит, с нами разговаривает… Я знал, что не все от меня зависит! Я знал, что это уже жмурик. Мы часто заходим в огонь, хотя знаем, что там одни жмуры. Это дико! Это невозможно! Невозможно так сломаться, чтобы назвать труп жмурой! Ну нельзя так с людьми! Это же жестоко! В пожарке люди ломаются…

Как я чувствую себя на этой работе? Чувствую себя проституткой… Здесь все неправильно. Но послушай! Я же тебе сказал, мне были очень нужны деньги. Понимаешь? Мне нужны деньги на памятник отцу… Деньги, деньги, деньги… Да и, ты знаешь, мой образ жизни всегда был далек от правильного, я всегда знакомился с девчонками. А тут, мне сказали, за то же самое деньги платят…

Да сними ты свои перчатки! Дай руку… Не бойся, я хотел посмотреть, есть ли мозоли от домашней работы, не обветрены ли… А мои, смотри, все порезанные, на пожарах побитые… Сначала, когда пришел, здесь чисто одно унижение, а теперь танцую, расслабляюсь, знакомлюсь. И меня бесит отношение ребят к девушкам: «Опять эти дуры пришли!» Они — девушки, и, какими бы ни были, их надо уважать. А потом, у них деньги и все такое. Их просто надо выслушать, за это нам платят, не за секс. Ни одна девушка никогда не скажет, что просто пришла сюда потрахаться. Только совсем отмороженная. Они приходят, а на душе у них всегда муть какая-то. Их просто надо обнять и согреть — они в жизни шок испытали…

Я хочу быть с тобой на «ты». Я хочу разрушить барьеры: ты же мой психолог. А ты сидишь и сама их создаешь. Ты — замкнутый человек, никого близко к себе не подпускаешь. Ты провоцируешь мужчин на то, чтобы у тебя с ними не было общения. А тебе всего лишь нужно тепло. Держишь руку на предплечье — сама пытаешься себя согреть. У тебя есть муж? Ты поняла мой вопрос?! Я тебя спросил: у тебя есть муж?! Да убери ты руку! Ты не замерзла, и ты не на пожаре!

— М., вы скучаете по своей прежней работе?

— Да, скучаю.

— Теперь вам уже не становится легче на душе?

— В чем? В чем легче? В том, что я отцу не смог помочь? Я всегда старался для людей. Я никогда ничего не брал с пожаров. Это противно, противно, противно! А отцу я помочь не смог.

— Может, хватит уже? Рак — это такая болезнь. Вы ничем не могли помочь!

— Не кричи на меня… Тихо… Тихо… Я сам все знаю. Знал, еще когда деньги давал на лечение.

— У вас комплекс вины.

— Возможно. Но, согласись, он мне помогает. Знаешь в чем? Как тебе объяснить? Он вызывает чувство ответственности перед людьми.

— А чувство ответственности перед собой?

— Я не хочу никому причинять боль, лучше — себе…

— И как далеко вы можете в этом зайти?

— Однажды мне приснился сон: мне предлагали в обмен на мою жизнь выпустить заложников. Я покончил с собой, не задумываясь. И я понял, что смогу это сделать.

— М., вы себя любите?

— Скажу честно: я — самовлюбленный человек. Но больше я себя ненавижу. За отца, за Катю, которую бросил, за мать — я ей боль причинил, за бабушку — ей надо было помочь, а я струсил. Меня пытались в церковь тащить, а я бегу оттуда. Да, знаю, ты хочешь возразить, но не перебивай меня, пожалуйста.

— Давайте, вспомните еще какого-нибудь таракана, которого задавили. Вы же кругом такой виноватый!

— Да… Утка. Я ее подстрелил на охоте, увидел ее глаза, и у меня все внутри упало. Мне говорили: «Придурок!» — а я выходил ее и выпустил.

— Вам нужна нормальная работа и другая жизнь.

— Не переживай за меня, я снял барьеры, и теперь мне спокойно.

— Хорошо. Представьте, что я — это вы. И теперь объясните мне, за что вы меня ненавидите?

— У меня очень много претензий к тебе. Из-за девушек, которых ты бросал.

— Девушки меня тоже бросали.

— Но ты не обязан был поступать так же, как поступали с тобой! Ты не должен повторять за другими! Ты должен — слышишь: должен! — всегда поступать правильно!

— Кому я должен?! Я не хотел причинять боль, но больно будет все равно. Я сделал все что мог.

— Неправда! Ты должен был сразу сказать себе: «Стоп! Стоп! Стоп! Стоп!» А ты! Ты этого не сделал! Ты — подонок!

— Я понимаю, что не всегда был прав… Но такова жизнь: отношения себя исчерпывают, они заканчиваются… И я… да, я причинил боль Кате, но я спасал людей на пожарах. Я не подонок…

— Тихо… Что это было? Ты почувствовала? Сейчас пошло тепло… Ты чувствуешь? Нам всем так нужно успокоение. Все беды мира происходят сгоряча. Я хочу, чтобы мир стал лучше…

— Вы не сделаете его лучше, находясь здесь.

— Но и хуже тоже не сделаю… Ты посиди, а я тебя нарисую. Мне нравится рисовать глаза. Дай блокнот. И я тебе расскажу, почему мне нравятся волки… Ты знаешь, что они — благородные?

Когда М. уходит, в «дневнике психолога» остается мой портрет, нарисованный синей ручкой. И опять это чувство, что М. здесь не дома. Не только в клубе, а вообще в этом мире.

Вторая ночь

Б. — африканец. Не единственный в этом клубе. Он работает здесь уже четыре года. Войдя в кабинет, Б.старается плотнее закрыть дверь, но музыка гремит так же, до упора крутит выключатель, но светлее не становится.

— Я уже пятнадцать лет в России. У меня высшее образование, мама, сестра и два брата. Папы нету. Папы вообще нету, мама одна нас воспитала. Все мама, мама, мама… Мамы тоже нету, она болела не год и не два, а пять. Она умерла… Нет, она не знала, что я работаю в клубе. Она бы не поняла, потому что, когда мне было трудно, ее здесь не было… Я работал механиком в автомобильном бизнесе. Там говорили: «Пусть этот черный мою машину не трогает». У меня есть лучший друг — Серега. Если я позову, он завтра прилетит из Минска. Но когда дело доходит до шуток, Серега тоже называет меня «негрой». Ты не понимаешь! Потому что у тебя кожа белая. Если я тебя сейчас стукну, ты почувствуешь боль, а если я стукну себя и расскажу тебе, как мне больно, ты ничего не почувствуешь… Потому что ты — не негра. За пятнадцать лет я понял, что в России есть добрые люди, которые не хотят меня оскорблять. Но это — один из ста. Один из ста! Я не могу расслабиться, потому что, извините, не знаю, что будет завтра. И все повторяют: кризис, кризис, кризис! И моя злость укрепляется. Я взял эту злость от мамы, она умерла бы, но не взяла лекарство от своего врага… Что я делаю в клубе, если такой гордый? Ха! Вымещаю свою злобу. Если она расистка — не пригласит негра к себе за стол, но я об этом не узнаю. Понимаете, это разные вещи: когда тебе говорят в лицо и когда за спиной… Клуб — это как дорога, а у дороги есть конец. Она придет и заплатит один раз, два раза, три. А потом все закончится — у дороги есть конец.

Как я отношусь к женщинам, которые сюда приходят? Никак. Смог бы я создать семью с одной из них? Вы что, шутите? Вам самой это не смешно? Женщины, которые здесь отдыхают, сами не относятся к танцорам как к мужчинам. Для них все танцоры — как игрушки… И я им за это могу грубить… «Б., почему у тебя тут руки черные, а тут розовые?» — это разве не глупый вопрос?

— Б., я сейчас назову слова, а вы составите из них историю: калитка, ключ, медведь, речка, цветок, сад…

— Как-как? Зад?

— Сад… И калитка… Такая дверь в заборе…

— Дверь и зад — вы этого от меня хотите?

— Нет, калитка и сад… А еще садовник — человек, который ухаживает за садом… И речка… То есть река. Цветок…

— Цветок и зад — это почти одно и то же… Потому что в заду есть цветок.

— Ну… Еще там есть деревья, не только цветы…

— Это я понимаю… Я должен придумать что-то, да? Так вот я вам сразу скажу: мне это неинтересно. Что это за история? Что где-то там у вас в заду есть цветок… Или скажем так: где-то есть зад. Да? И есть человек — задовник. Или как его там? И в этом заду есть зверь, огромный очень, про которого вы говорили…

— Медведь.

— Да, медвед… И что там еще? Ключ? …Ключ — это понятно. Дверь в зад закрывают на ключ. Задовник ухаживает за задом и, конечно, кормит этого зверя — медведа. И ему обязательно нужно море…

— Речка?

— Нет, обязательно море, понимаете? Потому что он берет оттуда воду и поливает в заду. Если бы я был задовник, я бы собирал урожай и так далее… И у меня там был бы маленький клетка, в котором бы я держал медведа.

— В клетке? Почему вы посадили медведя в клетку?

— Потому что он мне сломает зад.

— Но это же добрый медведь.

— Хищник не бывает добрый.

— А бывают ручные медведи.

— Они все равно могут покушать что-нибудь, которое ядовитое, потом будет плохо.

— Вы бы его на речку выпустили, он бы там рыбу ловил. Цветок бы ему подарили.

— Кого-кого бы я ему подарил?!

— Цветок…

— Да ладно! Вы что? Мы же не на Западе. Это даже не цирк, это Россия! Поэтому я сажал медведа в клетку, я с ним гулял, кормил его растениями, пускал его в море, смотрел, как он там играет в воде… Ему там, в клетке, плохо, это понятно… Но он уже привык.

— Нельзя привыкнуть к несвободе.

— А по-другому не бывает.

— А вам самому понравилось бы сидеть в клетке?

— Я — человек, я не хищник. Разница есть. Куда? Куда его выпустить? А зачем я тогда вообще имею медведа? Зачем я его поймал? Если тебе не надо что-то — нельзя взять…

— Но он сам пришел в сад.

— Сам пришел?!! А почему вы мне это только сейчас говорите?! А почему вы раньше не сказали, что он сам пришел ко мне в зад?! А раньше я думал, что у меня маленький зад, и в него я поймал медведа, и даю ему туда рыбу!!! А в заду у меня что, вы думаете?! Растения очень дорогие! За которыми я ухаживаю!!! Вот что у меня в заду! И этот зад я всегда запираю на ключ! И все!!! А когда я стану старый и не смогу ухаживать за медведом, я его выпущу из зада на свободу! Поэтому я и говорю: лучше не брать, если у тебя в заду нет места! Старая африканская загадка!

Третья ночь

Л. очень красив. Пожалуй, самый красивый танцовщик в клубе. Он вежлив, скользок, улыбчив и игрив. Хочет казаться человеком, свободным от комплексов и проблем. Но его глаза остаются холодными. Я уже знаю: он не расскажет мне о себе ничего. Будет предупредительно, но односложно отвечать на мои вопросы. На этот раз придется обойтись без «монолога в дневнике».

— Здесь мы просто сидим и общаемся с клиентками, — предупреждает меня Л. — Есть некоторый процент гостей, который приходит сюда не за сексом и не за бухлом, а просто чтобы поговорить и слить накопившуюся энергию. Ни одна женщина не поговорит с мужчиной из своего мира о том, о чем она может поговорить с мужчиной здесь. На определенные темы, разумеется…

— Л., я не ваша клиентка — может, вы перестанете мне так сиять?

— Прошу прощения, но я вам не сияю. Внешность производит такое впечатление, но оно обманчиво. Давай на «ты».

— Мы перейдем с вами на «ты», когда вы начнете вести себя естественней… Вы считаете себя красивым?

— Я считаю себя чуть лучше других.

— Внешне или внутренне?

— Внутренне больше, чем внешне. На двадцать процентов лучше, чем среднестатистический человек.

— А что такого ценного у вас внутри?

— Когда женщина заказывает танцора в увольнение, он может просто сказать ей «нет». Но причины отказа нужно изложить так, чтобы не задеть ее самолюбие. Этим я горжусь.

— Вы отказываете в романтических вечерах из-за этих своих двадцати процентов?

— Каждый человек достоин другого, бомж достоин олигарха, и не факт, что наоборот. О внутреннем нужно судить по поступкам. Но лучше сначала принять человека за хорошего, а остальное само приложится. Хотя я достаточно в людях разочаровывался.

— А в себе вы не разочаровывались? Расскажите…

— Хорошо… Когда я только начал учиться, я устроился на хорошую работу. Но я был далек от совершенства и не справился с обязанностями, которые на меня возложили. Не осилил. Меня не увольняли, но, видя, что я торможу работу компании, я сам ушел…

— Но вы никому не причинили вреда.

— Себе самому.

— А еще?

— Я пью, курю, вру… Ну, хорошо. Два года назад я расстался с девушкой. У нее были недостатки, которые

перестали меня устраивать. Я надеялся их принять, но не смог.

— Вы все приводите такие примеры, которые легко кроются благими намерениями. Вы так себя любите, что боитесь отойти от образа идеального себя?

— Знаешь, я отслужил в армии, это мой уголок в душе, и я в него никого не пущу. Я знаю, что такое разочарование… Что такое боль…

— Физическая?

— И душевная тоже.

— Наемник.

— Йййй-а н-не на-ем-ник!

— Ну, хорошо… Контрактник… Какая разница?

— Четыре месяца в Югославии. Шесть — в Крыму. Я ценю людей и уважаю их доверие!

— Даже тех, которых вы убивали?

— Не! Важно! Что! Я! Делал!.. Мы защищали, мы выводили население. Когда был Крым, мы эвакуировали людей — стариков, женщин, детей, семьи. А у нас — ребята… А за что?

— Жаль, что вы сейчас не можете посмотреть на себя в зеркало. Теперь вы такой естественный!

У Л. пылает лоб. А у корней волос полоска кожи остается белой. Кажется, что ее нарисовали.

— Что вы сделали с Л.? — в кабинет заглядывает менеджер.— Он вышел отсюда — на нем лица нет…

В клубе Л. тоже сливает свои эмоции.

Четвертая ночь

Приехав в клуб, я вначале приглашаю Л. Он заходит ко мне довольный, у него в руках большое яблоко. Наверняка он думает, что произвел на меня впечатление.

— Нам не мешать! — смеясь говорит он в темный коридор и плотно закрывает за собой дверь.

— Кто-нибудь в клубе знает о вашем военном прошлом?

— Н-н-нет…

— И наверняка вы пожалели, что мне рассказали…

— Да, я говорил с вами откровенно. С нами работали психологи, но они работали по шаблону, а вы применили другую схему. Но это же между нами. Вы никому не расскажете.

— Расскажу. Я не психолог. Я журналист.

— И… И вы об этом напишете?

— Я напишу даже о том, о чем мы с вами сейчас говорим.

— Да… Я понимаю… Но я… Там… Ведь что-то все равно останется между нами? Просто там… надо что-то изменить, и все… — Л. с трудом выпускает слова изо рта. Отвечает только потому, что надо что-то сказать.

— Но вы можете со мной поквитаться. Вы можете прямо сейчас пойти и рассказать всем, что я не психолог. Так будет честнее: у меня ваша тайна, у вас — моя. Только я вашу тайну раскрою. Вы тоже можете. Наверное, меня побьют?

— Бить не будут… Я… Я никому не скажу…

— Что вы опять сделали с Л.? — заглядывает в кабинет менеджер, когда Л. уходит. — У него опять лицо опрокинутое.

В ту ночь у меня было еще три «клиента». Они не знали, что я — журналист. Я не хотела быть честной с Л., просто было интересно, как он поступит. Психологический эксперимент.

Пятая ночь

У Н. на голове колпак. Он сидит напротив меня и шлет эсэмэски. Он сразу дает мне понять, что ему некогда и беседа со мной отрывает его от гостей. Я знаю, что Н. входит в число самых продаваемых стриптизеров.

— Не люблю о себе рассказывать. Не привык — редко приходится. Друг познается в беде. А вы мне не друг. Мне двадцать три. Вам хорошо? А у меня все плохо. Все плохо, понимаете? Младшего брата забрали, сидит сейчас в какой-то каталажке, а я тут и ничем не могу ему помочь… Я боюсь того, что может с ним произойти, и того, что сейчас происходит. Это брат мой! Младший! Больше никого у меня нет… Моя кровь родная… И у меня начинается истерика! Меня колбасит! …Однажды его побили — несколько человек. А я пришел не вовремя. А так пустил бы в ход все, что под руку попалось… Я! Умею! Контролировать! Свои! Эмоции! И вы мне ничем не можете помочь… Я сойду с ума. Он спокойный, мой брат. Живет один, с питбулем. Я ему подарил. Хотел, чтобы у него был и друг, и защитник. Потому что я уехал в Москву. Он остался один. Где родители? Они — алкоголики, лишенные родительских прав. Отец уже умер, замерз где-то… Нет, он не часто становился агрессивным. Иногда… Я плакал… Мне неприятно сейчас об этом говорить. Я был слабым, но меня закалила жизнь. Знаете, я был такой добрый. И я всегда обижался, что меня не воспринимают всерьез, — такой я был веселый. Но я не хотел, чтобы в школе видели, как у меня плохо внутри. А приходил домой и становился другим. Можно я присяду к вам?

— Поэтому вы до сих пор носите колпак?

— Что? Шапку? Это имидж. Могу снять… Мне всегда везло на умных девушек…

— И что их в вас привлекало?

— Внешность… Но я не люблю так разговаривать. Вы меня такими вопросами сбиваете. А вы думаете, вы красивая?

— Да.

— Ничего подобного! Что у вас за прическа? А-ля ведьма, да? Почему именно такая? А что за одежда? Это что, ваше настроение? И помада у вас дурацкая. Да-да-да! Вы некрасивая.

— Вы хотите меня обидеть? Почему?

— «Красивая» — это такое твердое утверждение, которое неоспоримо. А я хотел, чтобы вы со мной спорили.

— У вас есть увлечения?

— Я участвую в спаррингах по боксу. Лучше, чем тягать гантели в спортзале. Это игра! Игра! Да вы не поймете! Это азарт! Для меня важно верно нанести удар. Верно и проворно — да-да-да! Отработать технику удара.

— Когда бьете, вы думаете о том, что вашему противнику будет больно?

— Нет… Не думаю. Люди сами рвутся, хотят меня побить, а я не даюсь… Единственное, чего я боюсь, — что ударю очень сильно. Очень сильно! И больно будет мне тоже! …Как с поросенком. Когда я режу поросят, а нож такой большой, я боюсь, что поросенок дернется и я порежусь.

— Опишите поросенка. Он теплый?

— Он теплый. Теплый и кричит. Я, когда был маленький, вставал в шесть утра, специально чтобы посмотреть, как режут поросят. Я боялся, но мне было интересно перебороть в себе этот страх.

— Вы заметили, что на спаррингах и с поросятами вас интересовали только ваши собственные переживания, но не чувства других?

— Я — Овен. Кстати, Гитлер тоже был Овном. Обычный человек, который просто пришел из ниоткуда и подмял под себя партию, взбаламутил весь мир. Как ему это удалось?

— Он что — ваш герой?

— Я не восхищаюсь тем, что он сделал. Я восхищаюсь тем, чего он добился. То, что он плохой человек, — это ясно.

— Вы любили своих родителей?

— Да!!!

— Зачем вы снова надели колпак?

— Вы меня не слышите! Вы меня раздражаете!

— И что вы сделаете?

— Уйду!

— Я вас не держу…

— Я все понимаю, о чем вы говорите. Но я не могу правильно высказать свои мысли. Вообще! А вы меня постоянно подковыриваете! А я пришел к вам! Я сказал — слушай, когда я тебе говорю! Хватит меня допрашивать! Ты слишком быстро говоришь! На любую ситуацию у тебя ответ. Змея! Какая же ты скользкая змея! Не ухватишь, не поймаешь, не удержишь!

— Кстати, как вы относитесь к змеям?

— Вы постоянно запутываете ситуации. Вы слишком быстро реагируете. Вы не даете мне обдумать сказанное. Дайте мне время!

— Хорошо… Давайте подождем, пока вы все обдумаете. Я не хочу, чтобы вы уходили.

— …Я их очень любил… Такими, какими они были… Мне об этом тяжело говорить… Да! …Вы слышите? Это моя любимая песня. Я ее очень люблю… Очень… Тихо… Слушайте. Я представляю, что иду по кладбищу. Ночь…

— Это знакомое кладбище?

— Да-да-да! Тихо… Там похоронен папа. Идет дождь. А я плачу. Иду и плачу. Это был мой сон, но когда я слышу эту песню, я всегда его вспоминаю.

— Кем вы хотите стать?

— Я хотел стать поваром. Это желание окончательно умерло. Теперь хочу стать фотографом. У меня есть профессиональный фотоаппарат. Я фотографирую неплохо. Люди не видят того, что я вижу. Меня это разочаровывает, потому что я не могу объяснить. Тогда я беру фотоаппарат. Я вам надоел? Можно я еще приду? Сейчас к вам придет мой друг. Мы как небо и земля. Небо и земля! Вы — не змея. Просто слишком в себе уверены…

— Колпак не забудьте…

— Блин!

К. — друг Н. Они как небо и земля. К. похож на ангела. Значит, он — небо.

— Честно, я даже не знаю, о чем вам рассказать. Шел сюда и думал, пытался придумать какую-нибудь проблему. Меня сейчас только кризис беспокоит… Ой, тут салфетка… Это Н. плакал?.. Я вырос в очень крепкой семье, у меня есть старший брат, который много для меня значит. Я не мос­квич. Мы с семьей приехали из В. Вернее, с мамой, отец остался там. Хотел пойти на программиста, у меня способности к математике. Но… надо как-то выживать… А сочинения я еще со школы писать не любил. Мысли были, только я боялся их излагать.

— Давайте попробуем. Я назову слова, а вы составите из них историю. Сад, садовник, медведь, калитка, речка, цветок.

Я жду минуту, две, три, пять…

— Я готов… Это был двухэтажный деревянный дом, а вокруг него — чудный садик. Садовник по вечерам сидел на скамейке и любовался речкой, которая протекала в его деревне. Из леса выходил медвежонок… к реке. Садовнику даже казалось, что они встречались взглядами… Однажды садовник забыл запереть на ночь калитку… А выходя по утрам в сад, он видел любое изменение в нем — росу на цветах, ветку, оброненную птицей… Он вдруг увидел, что из сада пропал самый красивый цветок, и понял, что оставил калитку открытой и кто-то зашел и сорвал… Вечером он снова сидел на скамейке и увидел, как из леса выходит медвежонок. У него в шерсти запутался цветок. Нет-нет, он не сорвал его. Он очень аккуратно прошел по саду, чтобы ничего не потоптать, а цветок просто зацепился за его шерсть и остался там. Конечно, садовнику было приятно… Но он решил больше не оставлять калитку открытой — не знал, как поступят другие люди, встретившиеся медвежонку на пути из леса в сад. Он не хотел, чтобы его посадили в клетку.

— Почему ваш отец не приехал с вами в Москву?

— Он нас бросил. У него другая женщина. Живет с ней и ее детьми. Он ушел три года назад… Спрашивайте, в этом нет ничего страшного. Это было как гром… В последнее время мы чувствовали напряжение и видели его изменившееся отношение к матери. Я, конечно, надеялся и первое время маму успокаивал. Говорил, что он вернется… Потом понял, что не вернется. Не было такого дня, чтобы я проснулся и понял: он не вернется. Это ощущение пришло постепенно. Была ли боль? Мне было очень больно за маму.

— В какой части тела вы ощущали боль?

— Здесь, — он показывает на грудь. — Мама очень сильная, но она попала в больницу на нервной почве. В критическом состоянии. Конечно, он знал… Маме нужна была кровь, и он приехал сдать для нее свою. Приехал на джипе своей новой женщины. Мама ему позвонила и сказала: «Убирайся!» Не знаю, была ли она права…

— Как вы думаете, почему он приехал на ее машине? Не знаете? Да нет, не потому что у него улучшилась жизнь. Думайте! Он же мог доехать до больницы на общественном транспорте.

— Я не знаю, объясните.

— Мне кажется, он просто хотел искупить чувство вины своей кровью. Но приехал на машине другой женщины, чтобы сразу расставить все точки над «и» — он не собирался возвращаться в семью. А ваша мама была права. Она не дала ему такой возможности — откупиться. Пусть живет с тем, что есть.

— Я был бы другим. И брат был бы другим. Он занял место старшего в доме.

— К., давайте представим, что здесь, на этом стуле, сидит ваш отец. Скажите ему все, что вы бы ему сказали.

— Сейчас или в тот момент?

— В тот момент, если бы были таким, как сейчас.

К. встает перед стулом и долго ждет. Я стою за его

спиной. Проходит минута, две, три, десять. Поет Таркан. К. начинает сжимать кулаки.

— К-как? Как ты вообще так? Как?! …Прожил двадцать лет с матерью… И мать, и нас обидел… Как?! Как вообще так?!

— К., хватит.

— Как?! Как?! Как?!

— К., мы закончили. Больше не надо.

— Мне надо… Два сына! Не оболтусы! Не оболтусы же мы! Как ты вообще так…

— Иди сюда, садись. Успокойся. Ты пережил эти эмоции. Неважно, сказал ты это ему или стулу, главное — ты пережил и больше не будешь думать о том, что не высказал. Если бы ты сделал это тогда, это бы все равно ничего не изменило. Ты просто его прости, не суди, будешь судить, когда доживешь до его возраста.

— А мама?

— А у мамы есть вы. Вопрос в другом — когда ты уйдешь из этого клуба?

— Я уйду. Что вы мне посоветуете почитать?

— Сейчас читай Ремарка — «Искра жизни». Там про человека, он был в концлагере, но остался человеком, потому что сопротивлялся.

— Я завтра куплю. Спасибо вам.

К. уходит. Я собираю вещи и уезжаю из клуба. Больше не  хочу быть психологом и обманывать ребят. Но, с другой стороны, я могла бы сделать это раньше. А Л. так никому ничего и не рассказал. РР

В клубе кризис. Такой же, финансовый, как и во всей стране. Начиная с Нового года клиенток стало меньше, по-прежнему хорошо зарабатывают только несколько танцоров, а остальные «ходят злые, как собаки»

«Как я отношусь к женщинам, которые сюда приходят? Никак. Смог бы я создать семью с одной из них? Вы что, шутите? Вам самой это не смешно? Женщины, которые здесь отдыхают, сами не относятся к танцорам как к мужчинам»

 «Есть некоторый процент гостей, который приходит сюда не за сексом и не за бухлом, а просто чтобы поговорить и слить накопившуюся энергию. Ни одна женщина не поговорит с мужчиной из своего мира о том, о чем она может погово-рить с мужчиной здесь»

«Когда женщина заказывает танцора в увольнение, он может просто сказать ей “нет”. Но причины отказа нужно изложить так, чтобы не задеть ее самолюбие. Этим я горжусь»

«Я был слабым, но меня закалила жизнь. Знаете, я был такой добрый. И я всегда обижался, что меня не воспринимают всерьез, — такой я был веселый. Но я не хотел, чтобы в школе видели, как у меня плохо внутри»

«Теперь хочу стать фотографом. У меня есть про-фессиональный фотоаппарат. Я фотографирую неплохо. Люди не видят того, что я вижу. Меня это разочаровывает, потому что я не могу объяснить. Тогда  я беру фотоаппарат»

Фотографии: Сергей Максимишин для «РР» (Санкт-Петербург), Василий Волненко для «РР» (Тюмень)

• В Амстердаме вскоре появится первый в мире бордель с роботами-проститутками
• В Минске неожиданно начались дебаты по поводу возможной легализации проституции. Страна, которая более двадцати лет продолжала существовать по мало изменившимся законам СССР, вдруг резко встала на путь либерализации. Причем не столько экономической, сколько «моральной»
• Закончилось онлайн-интервью с генеральным директором телеканалов MTV Russia и 2х2 Романом Саркисовым. Роман рассказал, почему российский MTV отказался от музыки в сторону молодежных развлекательных программ, чем привлекают мужчин «за 30» мультфильмы, зачем каналу MTV провокационное реалити-шоу «Каникулы в Мексике» и как «нишевым» развлекательным каналам конкурировать с интернетом.