Воццек и семга 4

• Саша Денисова

В буфете Большого театра рядом заправляются два семейства: «Воццек» идет без антракта, а восприятие искусства на голодный желудок — дело сложное. Двое дородных мужчин, двое дородных мальчиков-клонов в бабочках, мамаши тоже крупные. Перед ними тарелка бутербродов с колбасой. Одна из мамаш достает пластиковую банку с семгой домашней засолки, батончик нарезанный… Мужчины обсуждают, когда пригнать к театру водителя. Полбанки семги потом прячут в дамскую сумку.

«Воццека» у нас ставили в 1927 году в Мариинке; сам Берг побывал тогда в театре, чтобы внести в постановку коррективы перед премьерой. Но опера шла недолго, ее победили другие течения в музыке. И надолго — на 80 лет.

В 1920-е годы композиторы-нововенцы объявили смерть тональности. Берг выстроил свою оперу без привычной опоры на тонику: каждый звук был привязан к смыслу. Зритель понимает, где нож, где видение, где дети кричат. Ощущение такое, будто это не партитура, а на твоих глазах совершающаяся импровизация. Красота опер вроде «Баядерки», как и вся красота домодернистского искусства, понятная. Но логика жизни не всегда укладывается в логику искусства.

Прототип оперного героя, реальный солдат Войцек, обезумел и убил свою сожительницу. Психиатр обследовал его несколько лет, признал сумасшедшим, но вместо того чтобы сдать в лечебницу, общество приговорило его к казни в назидание молодежи. Уже в 1836 году молодой драматург Бюхнер видит в Войцеке не кровавого убийцу, а жертву общества. А Альбан Берг в 1920-е в безумии рядового человека винил эпоху: он видел вагоны раненых, прибывавшие с фронтов Первой мировой, и знал, что палачи — это время и общество.

Декорации «Воццека» обычно делали близкими к реальности: перед зрителем появлялись то казарма, то кабак, то болото. Черняков же переселил героев из казарм и болот в безликие еврокомнаты: 12 прямоугольников, разделенных черной перегородкой, и громадный черный занавес в виде полотна со щелью-диафрагмой. Она расширяется и сужается, показывая нам то хохочущую Мари, обжимающуюся с Тамбурмажором, то главного героя, которого обследует психиатр, еще больший маньяк, чем его пациент, — одним словом, людей, запертых в своих комнатах и в своих жизнях.

Эта опера — жесткий хоррор, где причина ужаса не до конца ясна. Воццек — типичный мужик из бара со сползшим галстуком, обыватель, тюфяк. Но и он видит кровавую луну и мертвые головы и слышит гул земли. Его лечат, над ним издеваются, ему изменяют. Он убивает Мари, потому что ее измена — из рода этих кошмаров: необъяснимое предательство сознания.

После убийства Воццек сажает Мари на стул, словно она жива, — в общем, сцена из фильма ужасов. Почему же мы сопереживаем убийце? Что такого сделали его прототип в 1821 году, драматург в 1836-м, композитор в 1922-м, а Черняков с Курентзисом — в 2009-м?

Мы испытываем сочувствие к маленькому человеку. Мы присматриваемся ко времени. Диктаторы ХХ века не любили «Воццека» и атональной музыки. Она заставляла людей забывать о гимнах — и думать. О том, что воццеки среди нас, в декорациях разбитого на безликие квартиры мира, в барах, где никто никому не нужен.

До спектакля любуешься Большим театром: красивыми людьми, тонкими женщинами, блеском партера. Даже семга в банке кажется всего лишь милым казусом.

После выходишь в фойе — и все кажутся странными: женщина с пухом на голове, похожая на гигантского цыпленка, две блондинки с натянутыми лицами пальцами в громадных кольцах прикасаются к подвядшим плечам друг друга, студентка со змеистым колье, впившимся в нежную кожу, громко хохочет…

А может, безумие мира как раз в этой семге? Люди прилично одеваются, ведут детей приобщиться к культуре в главный театр страны, отпускают водителя… И берут с собой банку соленой рыбы. Это почти так же необъяснимо, как «Воццек». И как человеческая природа. 

Фото: Митя Гурин; иллюстрация: Варвара Аляй

• Музыка
• Noize MC — о социальном рэпе, взрослении и параллельной реальности
• Музыка