Конец света в конце туннеля

Конец света — это не всегда потоп или взрыв солнца. Для большинства обывателей локальным концом света может стать серьезный экономический кризис, война или жесткое гражданское противостояние. «РР» побеседовал с известными политологами, социологами и экономистами, пытаясь понять, какие негативные сценарии могут реализоваться в ближайшие годы в мировой и российской политике и экономике; что приблизит обывателя к ощущению хаоса

Фото: Сергей Каптиликин для «РР»

Капитализм умрет

Георгий Дерлугьян, социолог, профессор Северо-Западного университета США, — о кризисе капитализма и том, во что он переродится

— Когда мы задаемся вопросом, есть ли будущее у капитализма, мы ведем разговор о том, что наши экономические модели слишком грубы, чтобы учитывать случайности. Слишком много разных циклов накладываются друг на друга. Скажем, случайный цикл финансовой спекуляции: где-то что-то не отрегулировали — он возник. И потянул за собой другой негатив, который накопился в системе. В частности, он показал, какой процент среднего класса был вытеснен со своих рабочих мест вследствие развития технологий.

Представьте, сколько клерков приходили в учреждения и что-то там считали на своих арифмометрах. Это были нормальные рабочие места, но они исчезают. Представьте, сколько рабочих мест уничтожает, допустим, продажа книг в интернете. А если все книги станут доступны в электронном виде?

В какой-то момент на это обратили внимание совершенно разные люди. Например, Рэндалл Коллинз (выдающийся социолог, профессор Университета штата Пенсильвания. — «РР») — абсолютно консервативный по своим взглядам экономист, сын американского дипломата времен холодной войны — вдруг принимает едва ли не марксистскую теорию, утверждая, что она продолжает работать. Это теория, от которой отказались сами марксисты: об абсолютном обнищании рабочего класса по мере замещения людей машинами. Только сегодня происходит замещение не рабочего, а среднего класса.

Это началось лет двадцать пять назад. Но мы этого не замечали, потому что средний класс, по крайней мере в США, превратился в финансовых спекулянтов. Они все получили денежные средства, инструменты — и торговали на дому акциями (вот они, чудеса IT: стало возможно через компьютер торговать акциями!). Что-то выигрывали, откладывали себе на пенсию, покупали дома в Аризоне. Но в какой-то момент встал вопрос: а могут ли все безработные переквалифицироваться в менеджеров хедж-фондов? Кто-то, конечно, может, но не все.

В итоге схлопывание целых отраслей экономики, появление значительного числа безработных образованных людей создало неожиданно большую силу протеста. Посмот­рите, в Америке на акцию «Захвати Уолл-стрит!» приезжают мелкие предпринима­тели — со словами, что в малом бизнесе невозможно ничего сделать, что все контролируется крупным капиталом. В России то же самое: у общества возникло четкое представление о несправедливости — почему элита использует государственные средства, ресурс власти для того, чтобы создавать свои бизнес-возможности? В результате малый бизнес может оказаться очень даже политически мобилизуемым — миру грозят буржуазные революции.

Иммануил Валлерстайн (макросоциолог, ведущий исследователь Йельского университета. — «РР») говорит о другом — об общем кризисе, когда капиталистам становится неинтересно играть в капитализм: невозможно найти источник устойчивых прибылей. Куда вкладываться, если кругом кризис? И государству приходится как-то реагировать на это, брать издержки капиталистов на себя.

Вот так, сам по себе, рождается некий новый социализм — социал-демократизм.

Новый социализм родится через буржуазные революции?

Буржуазная революция — это только поначалу. Но чем больше революций, тем проще устроить следующую — это твердо установленный научный факт. Так было в Восточной Европе: 56-й год проложил дорогу 68-му, тот — 80-му. И власть реагировала — снимала различные ограничения, становилась менее жесткой. И в нужный момент это позволило очень быстро переформатировать восточноевропейские страны на сотрудничество с ЕС.

Это я к тому, что многие революции будут происходить постепенно: где-то что-то «взорвется», государство откликнется на эту проблему — и перемены вроде незначительные, а через двадцать лет вы оглянетесь и поймете, что возникли сильные структуры государственного регулирования. Как и в любой революции, драматические моменты неизбежны, но они только ускорят движение в том направлении, в котором мы и так уже двигаемся.

Под новым социализмом вы подразумеваете огосударствление экономики?

Не столько государственные формы собственности, сколько государственные формы конт­роля. Это эффективнее. Потому что «Газпром», например, государственная компания, но государство, как мне кажется, не знает, что происходит сегодня в «Газпроме», сколько там на самом деле чего. И если так, то это «Газпром» огосударствлен или государство огазпромлено?

Нужны очень компактные, эффективные «госпланы», и они будут появляться. Речь не идет о советском Госплане. Я часто привожу такой пример: сколько столетий люди пытались летать, придумывали монгольфьеры, воздушные шары, дирижабли… Но по-настоящему полетели, только когда по­явились алюминий и двигатель внутреннего сгорания. Аналогия в том, что возникают технические возможности, которые могут возродить дискредитированные прошлым идеи. Сегодня вооруженный современной математикой и огромным количеством техники планирующий орган будет отличаться от прежнего госплана, как двигатель внут­реннего сгорания от паровой машины. Появляется возможность создавать отраслевые «госпланы», выстраивать более маневренные системы управления. Государство будет экспериментировать в направлении нового менеджмента.

Войны на Ближнем Востоке

Евгений Сатановский, президент Института Ближнего Востока, — о хаосе, который грозит региону

rep_229_pics/rep_229_031.jpg
Фото: РИА Новости

— Когда вы стоите посреди адской кухни, вопрос о температуре котлов и сковородок — достаточно они горячи, недостаточно — воп­рос философский. Начался процесс слома ближневосточных систем, которые существовали там последние лет шестьдесят. Причем слома, безусловно, в пользу исламистов, режиссируемого прежде всего ваххабитским тандемом Катара и Саудовской Аравии.

Поскольку каша, которая заваривается сейчас на Ближнем Востоке, — это надолго, на поколения, она, безусловно, приведет к вовлечению колоссальных групп — миллионов и десятков миллионов людей — в очень большие войны.

В Ливии начинается гражданская война и межплеменная резня — такой афгано-сома­лийский вариант. В Тунисе риторика победивших там исламистов перешла на уровень разговоров «вперед, на Иерусалим, в защиту палестинского народа!». В Египте совсем катастрофа: более 70% голосов получили исламисты, причем из них около четверти салафиты, радикалы. Сирии уже не уцелеть: Асад — союзник Ирана, и свалить его режим накануне конфликта с Ираном стратегически важно для саудовцев и катарцев. Резня будет огромная, точно больше, чем в Ираке. Речь идет о миллионах беженцев и жертв.

Турция Реджепа Тайипа Эрдогана постепенно становится великой державой. Он превращает ее в новую Оттоманскую Порту, особенно этого не скрывая, — с возрождением ислама в качестве государственной религии. В этом контексте было очень показательно, когда Турция, изначально крайне дружелюбная к Ливии и Сирии, сначала приняла серьезное участие в операции по уничтожению Каддафи, а затем внезапно, буквально в один момент, превратилась из лучшего друга нынешнего сирийского режима в самого жесткого его критика — страну, на чьей территории собирается вся сирийская оппозиция, в том числе и вооруженная.

Что мы будем делать с Турцией, когда возникнут какие-то трения, не очень понятно, а они возникнут. Потому что все наше Причерноморье с Сочи, Анапой и так далее когда-то было турецким. Думать, что турки об этом забыли, смешно.

Израиль занял глухую оборону — готовится к войне на всех фронтах, которые только существуют. Включая военные конфликты с Египтом и Турцией, но прежде всего с монархиями Аравийского полуострова.

В общем, регион находится даже не между Сциллой и Харибдой — он медленно погружается на дно эдакого политического Мальстрема, где будет пребывать, с моей точки зрения, еще поколения три. Ближний Восток ждут войны, геноциды, беженцы. Евреев в арабских странах уже почти не осталось, так что там, судя по всему, будут дорезать христиан. А ведь их в Сирии и Египте миллионы человек, так что события обещают быть очень масштабными.

Запад включился в большое переформатирование арабского мира по саудовским и катарским калькам — готовя себе новую «Аль-Каиду» на очередное 11 сентября. Как показали недавние события в Ливии, особых сил, чтобы вести реальную войну с серьезным противником, у НАТО нет. С Каддафи они боролись, аннексировав его авуары в своих банках. Но с Ираном так не получится: иранских денег в западных банках практически нет, иранцы не настолько глупы и давно уже все диверсифицировали. А Китай или Тайвань, где держат свои деньги иранцы, в эту войну явно вмешиваться не будут. Так что операция в принципе возможна, но выйдет очень дорогой. Пойдет ли на это Запад — вопрос. Мне кажется, Обама давно уже смирился с иранской атомной бомбой. Он даже научился пропускать мимо ушей открытые заявления саудовцев о том, что, как только Иран сделает бомбу, она появится и у Саудовской Аравии.

С Пакистаном у США отношения сейчас не то что хуже некуда, а фактически предвоенные. И вот с этой страной, у которой 110 ядерных зарядов, точно ничего поделать нельзя.

Эпоха гегемонии закончится

Михаил Ильин, профессор МГИМО, почетный президент Российской ассоциации политической науки, — о новой мировой эпохе

rep_229_pics/rep_229_032-1.jpg
Фото: из личного архива М. Ильина

В чем суть нынешнего кризиса?

На мой взгляд, нынешний мировой кризис — это очередное проявление ритмического чередования фаз гегемонии и участия. Всего в XX веке таких волн было четыре: первая — после Первой мировой войны, затем после Второй мировой, третья — в 70-е, наконец, 90-е — это четвертая волна гегемонии. Ее пик пришелся на рубеж тысячелетий — начиная с 11 сентября мы стали свидетелями нисходящей фазы, и вот сейчас эта волна подошла к концу.

То, что мы наблюдали в течение всего года — «арабская весна», европейский кризис, последние события в России, — это проявление как раз смены парадигмы. Постепенно происходит эрозия старой системы международных отношений с США в роли гегемона. Но это глобальный процесс, в каждом конкретном регионе он проявляется по-своему. Возьмем, к примеру, Европу. В 90-е годы здесь нарастали интеграционные процессы, то есть стремление к некой общей воле, вершиной чего стало появление единой валюты. Потом эти процессы постепенно пошли на спад — провалился, к примеру, проект общей конституции — и вот теперь, по-видимому, завершаются окончательно.

Следующая фаза, примерно лет двадцать, будет проходить под знаком участия. То есть возможности для различных акторов — государств, партий, политических сил — проявить свою частную волю, которая будет доминировать над общей. И в этом нет ничего особенно драматического: у всего на свете есть циклы.

Происходящее сегодня в России является частью общемирового тренда?

К счастью, да.

Почему к счастью?

Потому что снимается проблема конфликта между национальной и глобальной тенденциями. Смотрите, укрепление властной вертикали в России в целом соответствовало логике двадцатилетней волны гегемонии, но началось уже на нисходящей фазе. То есть если бы Путин появился в 1991 или 1996 году, это было бы оптимально, а так получилось небольшое, но все-таки опоздание. Волна пошла на спад, и поэтому у Путина до конца не получилось, а он не понимает почему — начинает искать врагов, шакалящих у посольств… А нужно просто вовремя перестроиться, поймать новую волну.

Какие возможности для России открывает переход в новую фазу? И какие риски с ним связаны?

Все последнее десятилетие, когда нам бы стоило накапливать и отрабатывать различные варианты долгосрочного развития, ничего этого не происходило, скорее даже наоборот. Следующая фаза может позволить нам компенсировать, пусть и с опозданием, образовавшийся дефицит альтернативных стратегий. Однако мы совершенно не готовы, например, обеспечивать активное участие в общественно-политической жизни огромной массы мигрантов, которая появилась в России; мы вообще не понимаем, кто они и что с ними делать. Совершенно очевидно, что они тоже захотят быть на гребне волны участия, да и просто вынуждены будут там быть. А у нас нет ни правовой базы для этого, ни политических инструментов, ни про-сто ментальной готовности. И ни у одной из наших партий, пробившихся в Думу, нет не только программы действий, но и просто желания говорить на эти темы.

А ведь кроме мигрантов у нас образовались и другие новые социальные слои. Но наши политики этого просто не видят. С одной стороны, у нас замечательный потенциал для участия, а с другой — совершенно неясно, как его реализовывать.

Чего ждать остальному миру?

Приведу только один пример. Существует проблема распространения ядерного оружия. В предыдущую эпоху эта проблема худо-бедно решалась. Но именно худо-бедно: даже в условиях гегемонии появлялись новые ядерные державы. Теперь даже старые институты контроля будут ослабляться, и, естественно, появятся новые возможности для дальнейшего распространения не только инноваций и ноу-хау, но и ядерного оружия. То есть, с одной стороны, возможна демократизация и либерализация общественной жизни, а с другой — неконтролируемый рост региональных конфликтов.

Радикальная смена элит

Алексей Мухин, генеральный директор Центра политической информации, — о третьей мировой войне

rep_229_pics/rep_229_032-2.jpg
Фото: РИА Новости

Предположим самое худшее: начинается третья мировая война, которую, конечно, можно обозначить как конец света, потому что сейчас все страны находятся в крайне нервном состоянии, и зависит оно от одного вопроса: останется Америка доминировать как самая сильная держава в мире или нет?

Что самое интересное, отечественные события здесь полностью вписаны в обще­мировой контекст. Если в мире есть диктат США, военный, экономический и так далее, но при этом в геополитике существуют и другие субъекты влияния, то в России есть Путин, безусловно доминирующий в политиче­-ском поле и являющийся со своими друзьями серьезной экономической доминантой.

Как и в России, в мире произошло старение бренда — и точно так же, как у нас, в мире никто не знает, что с этим делать. Возможно, война была бы лучшим выходом из этой ситуации. Потому что в каком-то смысле она является проверкой для ветшающих империй, и они либо перерождаются, либо уходят в историческое небытие.

Революция и радикальная смена элит в России может произойти только в том случае, если все это прежде произойдет на геополитическом уровне во всем мире. Знаете, судьба Путина и судьба Соединенных Штатов Америки странным образом связаны. Мне это кажется неслучайным.

Все это совсем не обязательно начнется с Ближнего Востока, хотя он и указан во многих источниках как причина начала конца света. Мне кажется, что в данной ситуации рвануть может где угодно — хоть в Северной Корее, хоть в Лондоне или Нью-Йорке. События на Ближнем Востоке лишь усиливают общую нервозность в мировых центрах влияния и не позволяют системе прийти в стабильное состояние. При этом сама по себе проблема Ближнего Востока, если отделить ее от эмоций, не стоит и выеденного яйца. Она медийная по своей сути — как конфликтной ситуации ее не существует. 

У партнеров

    «Русский репортер»
    №51 (229) 29 декабря 2011
    Ожидание
    Содержание:
    Сценарий смерти как план жизни

    Конечно, никто умирать пока не собирается, это всего лишь мысленный эксперимент. Но наши респонденты почему-то нервно смеются и просят время подумать. А потом отвечают: «Все продам, уеду. На Камчатку, в Бразилию, на Мадагаскар, в Гималаи… Есть что-то подальше?» Или: «Буду делать добро собственноручно и в больших количествах. Давно собирался…» Или как в американском кино: «Ограблю банк, всех убью, кутну напоследок». Сценарии типичны, их немного. Что же на самом деле человек выбирает, определяя план на свои последние тридцать дней? Об этом мы спросили у психотерапевта Александра Сосланда

    Реклама