Борщ и яйца как политические жесты

Культура
Москва, 21.03.2013
«Русский репортер» №11 (289)
«Неужели для того, чтобы попасть в Metropolitan Museum, женщины должны быть голыми? В современном искусстве меньше 5% художников — женщины, зато 85% обнаженных моделей — женского пола». Это текст с билборда анонимной арт-группы Guerilla Girls, одного из известных образов 80-х. Сегодня ситуация другая: в искусстве все больше женщин-художников и кураторов. Что волнует молодое поколение художниц в России? О чем  они хотят говорить с современным обществом?

Фото: Мария Ионова-Грибина для «РР»

Виктория Ломаско: «Я думала, что, если окажусь в интеллектуальной среде, никто мне не скажет про борщ»

О бедных-несчастных

Я сама много в жизни натерпелась, потому что я из провинциальной семьи художника-оформителя. Может быть, я в детстве и не понимала, что мы бедны, плохо одеты, плохо питаемся. Но потом, когда я поехала в Москву, я столкнулась с тем, что меня отталкивали очень многие мои сокурсники — как и остальных общажных.

Очень многих вещей я не знала, потому что в провинции не было таких книг. Я знала классическое искусство, но совершенно ничего не знала про современное. Вообще ничего современного не знала. Мне говорили: «Откуда ты такая взялась, почему мы должны тебе это объяснять? Общажные должны дружить с общажными, если ты хочешь дружить с москвичами, ты, наверное, хочешь выйти замуж за москвича».

Поэтому у меня нет высокомерного отношения к людям: «Ах, они бедные-несчастные». Между собой и ими я особой дистанции не вижу. Например, работа в детской колонии — этот проект очень нравится моему папе, потому что он «ненужный ребенок»: отец его бросил вместе с двумя другими детьми, а многодетная мать-одиночка не могла заниматься воспитанием детей. В этой колонии много таких же, как он — тех, кто не был нужен своим родителям. Папа смотрит на рисунки и про всех ребят спрашивает: «А это кто? А с этим что случилось?»

Сначала я хотела сделать оттуда один или серию графических репортажей. Наталья Дзядко из Центра содействия реформе уголовного правосудия, идеолог этих поездок в колонию, видимо, чтобы меня не спугнуть, сразу сказала: «Да-да, там ты можешь сделать всякие зарисовки». А когда я приехала второй раз, она говорит: «Ну, ты же можешь еще провести урок рисования!»

И я стала импровизировать. Потом увидела, что у кого-то хорошо получается, кто-то заинтересован. Ребята спросили: «Когда вы еще приедете?» В следующий раз это были те мальчики, которые занимались в прошлый раз, и несколько других. Я уже выучила их имена. В процессе рисования они рассказывали про свою жизнь, как они попали в колонию, хотя я не настаивала на этом. У меня появились ученики: Олег, Андрей, Алексей, Женя, Ваня... Я стала думать, что было бы полезно для Олега, что для Алексея и т. д.

О протестах

Митинги меня поразили. Это интересно: как нарисовать толпу, если она еще движется? Как показать, что каждый митинг имеет свое лицо? Из кого состоит толпа, что говорят участники митингов? Как меняется настроение от митинга к митингу? А начала я эту серию — «Хронику сопротивления» — не с митингов, а с думских выборов. Я сама была заинтересована все пластически изображать и против власти выступать.

Я за социальное государство. Мне бы был близок Советский Союз, но с человеческим лицом, без цензуры и репрессий. Понятно, я не хочу тоталитарного государства, не хочу Сталина. Но многие вещи в моем детстве были гораздо лучше, чем сейчас. Например, не было такого страха, что если ты серьезно заболеешь, то помощи ниоткуда не будет. Сейчас ни в чем нельзя рассчитывать на помощь государства. Художники, которые занимаются современным искусством, живут очень по-разному. Примерно 60% моей работы делается бесплатно. Самиздат и все, что в колонии, бесплатно.

О женщинах

В женской серии, которая была на выставке «Феминистский карандаш», в основном портреты моей тети. Или ее подруги. Или тех, с кем я знакомилась в своих поездках по провинции.

Моя тетя — очень характерный типаж разведенной женщины, которая теперь ходит с собачкой. Она очень много говорит о мужчинах: почему она развелась, какие мужчины обитают в городе Серпухове. Я стала думать: если бы она не в Серпухове жила, а, например, в европейском городе, ощущала бы она себя по-другому? А мои подруги, с кем я училась в Серпухове? Если бы они жили в других условиях, стали бы так циклиться на мужчинах? Почему в нашем мирке все зависело от мужчин: любой интерес, любой разговор?

Мой ответ: это среда, особенно в провинции, ставит женщину в такое ожидающее положение. Нет мужчины — нет счастья. Не то что счастья — нет жизни. Нечем ее заполнить. Разве только кошечками и собачками. А работа — если женщине в провинции вообще удается ее найти — какая она обычно тяжелая! Тяжелая работа за очень маленькие деньги — разве это может заполнить мечты, мысли, эмоции?

О рабах-мигрантах

Когда я услышала историю про освобожденных рабов из магазина «Продукты», она меня шокировала, и я решила, что обязательно надо сделать репортаж. Звоню в «Гражданское содействие», предлагаю суд над рабовладельцами рисовать. Мне говорят: какой суд! Прямо сейчас наши активисты спасают бывших рабынь из следственного отдела — их позвали на очную ставку с рабовладельцами, а в результате пытались депортировать. Поезжай туда.

Пока я ехала в следственный отдел, женщины оказались уже в больнице: им плохо стало, одна беременная — чуть выкидыш не случился, у другой ребро сломано — кровью харкала. Приезжаю в эту больницу, смотрю: две девушки сидят, бледные, одеты плохо. Одна по-русски почти не говорит. Испуганные.

Выходим на улицу, беременная Лейла (бывшая рабыня) ухватилась за меня — холодно, скользко. Она без перчаток, одета не по погоде. Девушки голодные, хотят пить, у них нет личных денег. Не знают, как пользоваться эскалатором, картами на метро. И вот я свидетель, как Лейла после десяти лет рабства первый раз едет в машине по Москве и видит город. И я вижу, что освобожденные рабыни — это не выдумка, не чья-то утка.

Я сразу стала выкладывать рисунки с рассказами об освобожденных. В тот момент у рисунков было важное прикладное значение — привлечь внимание читателей моего Фейсбука и блогов, чтобы рассказать о нуждах освобожденных. Многие жертвовали одежду, продукты, деньги.

О мужчинах

Часто надо делать выбор: либо я буду обслуживать мужчину, но у меня «наладится личная жизнь», либо я опять останусь одна. Мужчины мне много раз говорили: «Ты какая-то дурная, ничего у тебя не получится. Мы тебя научим борщ варить, нарожаешь детей и будешь счастлива». Я надеялась, что в другой среде — интеллектуальной, художественной — мне никто не скажет про борщ. Кстати, я умею борщ варить. И люблю, чтобы дома был порядок. И сама себя хочу обеспечивать, ничего не брать у мужчин. А в творческой среде, оказалось, все соперничают: не дай бог, обо мне больше, чем о нем, напишут!

Вместе с Антоном Николаевым, который в прошлом профессиональный журналист, мы ходили на суды: он писал, я рисовала. Тут же репортажи расходились по блогам и СМИ. В результате в 2011 году вышла наша книга «Запретное искусство», а в этом месяце ее издали в Германии на немецком языке. Николаев из известной семьи, его отчим — Олег Кулик, а мать — известный искусствовед Людмила Бредихина. Это совсем не такая биография, как у меня. Все, что казалось мне когда-то недоступным, у него было с детства. И когда мы познакомились, мне, конечно же, хотелось все это от него впитать. К сожалению, позже Николаев стал меня упрекать, что до знакомства с ним я была никем.

Я решила с ним расстаться. А после разрыва неожиданно выяснилось, что он считает меня не полноценным соавтором книги, а иллюстратором «своего» проекта «Запретное искусство».

В интернете до сих пор висит мое открытое письмо, где я рассказываю, как делалась эта книга и что это наглость — пытаться отнять у меня мои рисунки. И тут первый раз меня поддержали феминистки. Я стала общаться с другими женщинами, у которых когда-то были схожие проблемы. Увидела, что подобных ситуаций очень много. Конечно, не каждый доведет дело до публичного скандала, но присваивать чужой труд и унижать способны многие даже из художественной и левой среды.

Спустя год я помирилась с Антоном. Он публично извинился, отказался от претензий на мои рисунки. Теперь я пытаюсь отслеживать, чтобы мои границы не нарушались, а он учится вести себя уважительно. Но это удается далеко не всегда.

Как-то в Фейсбуке я увидела плакат с Шэрон Стоун, которая говорит: «Мы сами стали теми парнями, за которых мечтали выйти замуж». Раньше я думала, что стану хорошей, интересной, удачливой, если около меня окажется какой-то необыкновенный молодой человек. А потом поняла, что вообще не надо никого искать: я сама могу быть харизматичной, талантливой, обаятельной, сама могу менять жизнь, что угодно делать сама.

Mikaela: «Женщина — это человек, к которому любой мужчина может предъявить сексуальные притязания»

О свободе

Почему я делаю работы анонимно? То, что я делаю, вообще-то, статья. «Вандализм». Но для меня гораздо более важно, что анонимность создает зону пустоты, в которой можно чувствовать себя свободно. Никто из моей профессиональной области не знает, что я это делаю. Мне не нужно приходить каждый день на работу и выслушивать мнение каждого про мой радикальный проект. Или объяснять, почему вообще я феминистка. Попробуй скажи, что ты феминистка, — тебе сразу сообщат много интересного по поводу того, что тебе не повезло с мужчинами, у тебя комплекс неполноценности, у тебя нет чувства юмора. Анонимность — способ создать пространство, в котором не будет такого давления.

Люди приходят в гражданское движение, потому что цели этого движения совпадают с их личными целями. Я выросла в семье с традиционным советским гендерным раскладом: классической двойной нагрузкой для женщины (когда женщина работает на работе, а дома занимается детьми) и мужчиной, который работает на одной работе и занимается домом гораздо меньше. У моих родителей была попытка нейтрально-гендерного воспитания меня и братьев, но она с треском провалилась. Невозможно объяснить девочке и мальчику, что они оба должны одинаково включаться в домашний труд, если папа в него не включается. А это несоответствие между тем, что говорится и что на самом деле происходит, постоянно было в моей семье.

В Советском Союзе это было постоянно: на словах говорилось, что у нас женщины во всем равны с мужчинами, — посмотрите, они даже на стройке работают, на комбайне, но в реальности никакого гендерного равенства не было. А были двойная нагрузка для женщин, стеклянный потолок в карьере и прочие подобные вещи. Это меня раздражало с детства. Мне было непонятно, почему мне все время говорят: «Да, ты такой же человек, как мужчина, но помни, что для тебя самое важное — найти мужа хорошего».

О проституции

Наше общество считает, что женщина — это человек, к которому любой мужчина может предъявить сексуальные притязания. И угроза изнасилования постоянно висит где-то в воздухе. Когда ты еще маленькая девочка, тебе говорят: вечером одна не ходи. Начиная с этого момента ты чувствуешь, что небезопасно быть девочкой, девушкой, женщиной. Это ситуация, в которой все женщины находятся, из которой ни одна из нас не может выйти. Я думаю, что осознание этого — уже политический шаг.

У меня есть работа про проституцию, там прямо сказано, что проституция — это насилие. Я принципиально не согласна с таким либеральным пониманием проституции как работы, как выбора. Я никогда не работала проституткой в прямом смысле этого слова. Но когда мне было 17–20 лет, у меня были отношения, в которых я чувствовала себя проституткой — в том смысле, что я предоставляла свое тело и секс в обмен на то, что я была девушкой самого крутого парня в моей тусовке. Эти отношения строились на таком обмене.

Если вначале у меня были какие-то романтические иллюзии, то достаточно быстро стало понятно, что ему я интересна настолько, насколько я согласна предоставлять тот секс, который он хочет, с той частотой, которая его устраивает. Я не могла прекратить эти отношения сама, так как для меня это означало утрату самого значимого на тот момент круга общения. Спустя, наверное, год после того, как мы расстались, я спросила себя: «Ты была готова это терпеть ради того, чтобы быть девушкой крутого парня. А если бы ты была без работы и без денег и на руках старая мама, то что еще ты была бы готова делать?»

Это было девять лет назад. А полтора года назад в Москве мне попалась бесплатная брошюрка «Флирт» — в ней рекламируются услуги проституток. И там проституция представлена как что-то гламурное, как свободный выбор взрослой женщины. Я ее просмотрела всю и сразу решила, что надо что-то сказать про это.

Я почти сразу придумала, как должна выглядеть графика, принцип построения высказывания. В моем проекте есть слова: «Проституция — это вина мужчин». Я думаю, что эти слова вызовут больше всего эмоций и непонимания. А они значат ровно то, что значат. Не «это вина всех мужчин» и не «все мужчины насильники». Но это вина и ответственность мужчин как класса перед женщинами как классом. Женщина и женское тело являются в нашей культуре сексуальным объектом, и прекратить такое отношение — ответственность мужчин.

Я считаю, что насилие, которое женщина сама не осознает как насилие, — тоже насилие. Есть известная стратегия — если ты находишься в ситуации, которую не можешь прекратить, ты можешь сказать: «Это мой внутренний выбор», и тогда эта ситуация становится для тебя более переносимой. Это дает какое-то ощущение контроля. Одна из самых страшных вещей, связанных с насилием, — это ощущение полной беспомощности. Поэтому момент контроля или хотя бы иллюзии контроля — он важен, чтобы просто это вынести и сохранить уважение к себе, чувство собственного достоинства.

О насилии

Я живу в обычной хрущевке с картонными стенами: мне слышно всех соседей. У меня за стеной живет старенький дедушка. Он еще несколько лет назад выходил гулять, а в последние год-полтора совсем не выходит. У него есть сын, они живут вдвоем. И в течение двух лет я слышала через стенку в ванной, как этот сын жутко орет на своего отца — агрессивно, матом.

Меня сильнее всего задевали накал злобы и презрение к слабости — к тому, что этот старик не может сделать то, что может взрослый здоровый человек. Например, он не мог воду за собой закрыть в ванной, потому что руки не слушались, и сын на него очень зло орал. Я два года в этом жила и ничего не делала. А потом увидела фотопроект бишкекского художника, посвященный прямой речи стариков.

Старики держали таблички со словами, которые им говорят их дети. Пронзительные работы. Почти в каждой табличке был посыл: лучше бы ты умерла уже, лучше бы ты не мешал. Там было обесценивание жизни старого человека: зачем тебе твоя пенсия? Тебе разве что-то нужно? Ты же уже старая. Как будто если человек старый, у него нет потребностей, желаний, мечты.

Меня это очень сильно зацепило. Когда я на следующий день услышала, как сосед опять наорал на своего отца, меня трясло от напряжения. Я понимала, что не могу прекратить эту ситуацию. Бессмысленно стучаться к этому человеку в дверь и говорить: «Хватит!» Он меня пошлет и не послушает. И это чужая семья, и трудно жить со старым человеком — это правда. Но я поняла, что хочу хотя бы сделать эту ситуацию видимой. Я хочу перестать делать вид, что меня тут нет.

Я села, очень хорошо подумала, что именно хочу сказать, и поняла, что это формулируется во фразе: «Хватит орать на стариков». Я тут же сделала этот стенсиль, тут же на своей лестничной клетке ночью забомбила его — прямо напротив соседской двери. Честно говоря, я не верила, что что-то изменится. Думала, он тут же все закрасит и еще что-нибудь мне устроит неприятное, отомстит как-то. Но нет, никто мой трафарет не тронул до сих пор.

Я думаю, это очень важный показатель. Мне кажется, что сосед стал орать на своего отца меньше и с меньшей злобой — не с таким жутким ощущением, что сейчас он его просто уничтожит. Потом мне написали несколько знакомых: слушай, я знаю, где еще надо сделать этот стенсиль, там тоже орут на стариков — пойдем сделаем. Мы сделали. И я рада буду в любой момент сделать его еще.

О личном высказывании

У меня ушло много времени, чтобы начать высказываться в художественном поле и чувствовать это поле своим. Я делаю немного работ, но делаю их максимально быстро для себя. Если бы мне не надо было работать, чтобы снимать квартиру, я бы с радостью делала больше. Мне бы очень хотелось вот эту графику про проституцию сделать на билбордах. Но у меня нет такого ресурса. И это не только моя ситуация, у многих женщин-художниц так же: нет мастерских, много работы, еще семьи, дети…

Честно говоря, я рада, что вообще что-то делаю. Это то, к чему я шла последние пять лет: чувствовать себя так свободно и бесстрашно, чтобы говорить то, что я думаю, своими словами. Не стараясь, чтобы это звучало мягче или приятнее. Вообще желания сказать — уже достаточно, чтобы сказать. Я не думаю, что художница-феминистка — это отдельный статус. Я бы хотела, чтобы любая женщина могла это делать.

У меня есть такая мечта: я просыпаюсь утром, выхожу в город — и на каждой стене вижу чье-то личное высказывание. О том, что лично этому человеку важно. Чтобы увидеть людей — что их волнует, чего они хотят. Сейчас возможность создать видимое художественное высказывание есть у очень узкой прослойки людей. А так, утром выходишь, а на стене напротив написано: «Я хочу нормальную пенсию», «Меня бьет муж», «У меня трое детей, и я боюсь, что не смогу их прокормить». Необязательно что-то грустное, можно и хорошее: «Я мечтаю быть парикмахером». Любое высказывание, которое актуально.

Полина Канис: «Мы все говорим об одном и том же — о любви, о печали»

О сексе в музее

Любую свою работу я начинаю не с темы, а с образа. Например, в работе «Музей» это звуковой образ. В школе Родченко нам дали задание поработать со звуком. Я начала думать, что могло бы меня зацепить, и пришла к ситуации анонимных звонков, секса по телефону.

Я звоню в «секс по телефону», предлагаю оператору ситуацию изнасилования в музее и прошу его со мной об этом поговорить. Он в процессе разговора начинает выстраивать мне музейное пространство, в котором мы находимся, и событие. На выходе эта работа представляла собой запись: звуковая дорожка и видео. Видео было сделано в Дарвиновском музее уже после разговора: животные как-то соответствовали происходящему.

Собеседник был прекрасен, такой осведомленный! Предлагал терракотовый бюст Лоренцо Медичи — все события у него происходили в зале скульптуры, потому что, на его взгляд, там не было камер, так как скульптуру вынести невозможно, и в этот зал никто не ходит. Потрясающий собеседник попался, я со второго раза на него натолкнулась. Первый был с более стандартным голосом, поговорили мы с ним недолго, так как эта услуга стоит недешево, а у меня кончились деньги. Мне пришлось перезвонить, и во второй раз я уже попала на того, кого надо.

Эта работа была выставлена несколько раз, в том числе недавно в Варшаве на выставке Angry Birds. Интерпретировали ее как расширение взгляда на пространство музея через рассказ об этом пространстве постороннего, незнакомца.

О яйцах

В работе «Яйца» исходным образом была игра «Ну, погоди!». В тот период я долго пыталась что-то из себя вытащить, — мучительное состояние, знакомое каждому, кто что-то создает. В какой-то момент мне попалась электронная игра, в которой волк ловит яйца. И я зацепилась за это изображение. Я стала думать, какое видео я сниму по мотивам этой игры, что мне ловить: яйца или что-то другое? Как их ловить — корзиной? Где это делать: в помещении, на природе, на крыше?

Все работы я делаю скорее интуитивно; при этом, конечно, держу в голове и смыслы. Но я не хочу, чтобы мои работы интерпретировались определенным образом, например: «Я ловлю яйца юбкой, потому что хочу, чтобы видны были мои трусы, потому что если видны трусы, то мы сразу говорим про женское».

Эту работу у меня купили. Ее приобрела коллекционер, которая занимается психотерапией с помощью искусства. Она показывает своим пациентам современное искусство, а потом они беседуют. Меня пригласили на такой сеанс интерпретации — это было в Италии на ‘презентации ее метода: там сидело человек семьдесят хорошо выглядящих итальянских мужчин и женщин, ее пациентов. Она показала им работу и начала всех спрашивать, кто что думает. Интерпретаций было очень много, все длилось два часа. Кто-то говорил о женщинах, об их тяжелой доле, кто-то об эгоизме, кто-то вообще про то, что яйца портятся, бьются. Совершенно разные вещи.

О себе

Работа «Очищение» — это видео, где девушка омывает ноги мужчинам в темном пространстве. Этот образ имеет огромное количество трактовок и значений в культуре: омовение ног Христу, омовение Христом ног своим ученикам, кавказские традиции... Мне самой очень близка тема жертвенности, которую воплощает этот образ. Потому что мне свойственна «нездоровая» жертвенность. И мне хотелось разобраться, что это такое.

Мне захотелось очистить этот образ от коннотаций и многих смыслов, которые он обычно несет. Получился сухой, холодный ритуал, максимально отстраненный. Процесс был настолько механический, что многие замечали, что к мужчинам испытываешь большее сочувствие, чем к женщине, которая моет им ноги. Непонятно, кто какую роль на самом деле выполняет, кто хозяин положения.

Лично для меня это была попытка признать жертвенность в себе. И признать несостоятельность такой позиции. Потому что жертвенность имеет такое же отношение к эгоизму. Чаще всего мы принимаем и наслаждаемся той позицией, в которой находимся, — позицией жертвы.

Я всегда была крайне послушной. В седьмом классе мама даже хотела меня к врачу вести, потому что я была слишком послушной и делала все, что она говорит. У меня, видимо, слишком низкий порог собственных желаний, я легко могу подчиняться чужой воле. Психологи говорят, что все из детства. У мамы была трагедия, когда она меня вынашивала. Она не хотела ребенка, потому что не было отца, а у нас была очень традиционная семья, и это рассматривалось как что-то выходящее за рамки.

Я очень хорошо умею врать — мама говорит, что это наследственное, от деда, — причем по мелочам и не то чтобы специально. Я помню какие-то подростковые ситуации с близкими людьми, когда я, желая как лучше, не говорила правду. В какой-то момент я начала отлавливать себя на этом — почему же я не могу сказать правду? Осознанное понимание, что я слишком легко попадаю под влияние чужих ощущений, пришло не так давно. И сейчас я пока не ставлю свои желания выше желаний других людей, но учусь отслеживать, что мое, а что не мое. Это сложно.

Мне кажется, все смыслы всегда на поверхности. Мы все говорим об одном и том же: о любви, о печали. В том, каким образом мы это говорим, и выражается наша уникальность. О чем я хочу сказать с помощью образов? Мне в голову сейчас пришла бабушкина фраза: «Лишь бы не было войны». Это если совсем обобщить.

Mikaela

Феминистская стрит-арт-художница. Первый же ее крупный проект стал сенсацией: серия «Народоволки», трафаретные портреты революционерок конца XIX — начала XX века с указанием их каторжных сроков и казней, была на выставке «Феминистский карандаш», попала на страницы журналов, а недавно вошла в большую экспозицию «Международный женский день. Феминизм: от авангарда до наших дней» в музее «Рабочий и колхозница». Правда, выставка ознаменовалась скандалом: кураторы в последний момент убрали работы Виктории Ломаско, п­освященные Pussy Riot. Работу Микаэлы цензура обошла. Впрочем, ей-то она не страшна: уличное искусство не особо нуждается в галерейном пространстве.

Полина Канис

Выпускница Московской школы фотографии и мультимедиа им. Родченко и одна из самых заметных современных молодых художниц. В 2010 году ее видео «Очищение» вошло в лонг-лист премии Кандинского: автор моет ноги мужчинам в совершенно нейтральной мизансцене (все герои в белых майках и трусах). Отношения женщины и мужчины, жертвы и властителя, объекта и субъекта — один из главных нервов всего ее творчества. В 2011 году Полина Канис была выдвинута на «Инновацию» и получила премию Кандинского в номинации «Молодой художник года. Проект года» за работу «Яйца». Это тоже видео, в котором Полина на крыше в течение 17 минут ловит юбкой летящие в нее с разных сторон яйца; под конец весь пол усеян скорлупой, а одежда и ноги девушки в белке и желтке.

Виктория Ломаско

Один из самых востребованных в России художников-графиков. Она прославилась графическими репортажами о воспитанниках колоний, митингах протеста, громких судах по политическим делам (например, над организаторами выставки «З­апретное искусство» и участницами Pussy Riot), об освобождении рабов-мигрантов из московского магазина «Продукты». Ее работы были на обложках престижных российских и западных арт-изданий и левацких самиздатовских газет, выставлялись на Московской биеннале и в оппозиционном лагере «Оккупай Абай». В качестве куратора Ломаско вместе с искусствоведом Надей Плунгян недавно сделала выставку «Феминистский карандаш».

Как не рассыпать мусор по дороге
Возможности для построения эффективной системы обращения с отходами в стране есть. Но нам придется преодолеть давление групп лоббистов, преследующих противоположные цели, снять растущие протестные настроения в обществе и выстроить на всех уровнях четкое понимание, куда и как мы идем
В ожидании вала банкротств
Банкротства девелоперов и обманутые дольщики еще не один год будут определять повестку дня рынка жилищного строительства. После запрета долевого строительства проблем станет еще больше
Очень, очень плохой банк
ЦБ собрал все токсичные активы из «Открытия», Промсвязьбанка и Бинбанка в одном месте и рассчитывает избавиться от них за пять лет. Однако качество активов таково, что их придется либо продавать буквально за бесценок, либо списывать

У партнеров

    Как не рассыпать мусор по дороге
    Возможности для построения эффективной системы обращения с отходами в стране есть. Но нам придется преодолеть давление групп лоббистов, преследующих противоположные цели, снять растущие протестные настроения в обществе и выстроить на всех уровнях четкое понимание, куда и как мы идем
    В ожидании вала банкротств
    Банкротства девелоперов и обманутые дольщики еще не один год будут определять повестку дня рынка жилищного строительства. После запрета долевого строительства проблем станет еще больше
    Очень, очень плохой банк
    ЦБ собрал все токсичные активы из «Открытия», Промсвязьбанка и Бинбанка в одном месте и рассчитывает избавиться от них за пять лет. Однако качество активов таково, что их придется либо продавать буквально за бесценок, либо списывать
    Реклама