Он слишком много знает

Репортаж
Москва, 19.09.2013
«Русский репортер» №37 (315)
Перед утренней пробежкой, когда Нижний Новгород еще спит, Ислам Умарпашаев отдернул штору, чтобы глянуть, не идет ли дождь. И взмок. Все машины во дворе были оклеены листовками: «Граждане! Рядом с вами живет Ислам Умарпашаев — пособник террористов! В Чечне он снабжал боевиков взрывчаткой. Что он готовит на этот раз? Как он оказался среди нас?»

Фото: Владимир Емельяненко

Первая мысль: «Блин, как племянницы в школу пойдут?» Вторая: «Бежать! Или опять в руки ОМОНа попаду». Поймал себя на том, что глупо, но все равно глянул на крыши соседних домов: не мелькнут ли снайперы? Третья мысль, когда отцепил себя от шторы и вытер ледяную испарину: «Листовки те же». Точно такие же два года назад кто-то уже разбрасывал в санатории под Нижним, где его сначала прятали и лечили. А еще через год он их находил во дворе коттеджа в поселке Рябинки Борского района, откуда потом тоже пришлось уносить ноги.

Вот и теперь он набрал заветный номер нижегородского центра госзащиты при МВД РФ. Под его колпаком свидетель мается третий год.

Ты зачем это сюда привез?

Дом и еще сонный двор оцепила полиция. Листовки — их набралось около сотни — с лобовых стекол машин где соскоблили, где сняли. Но куда девать подзащитного и его большую кавказскую семью — больных мать и отца, пятерых братьев, жену старшего брата и их двух малолетних дочерей? Этот спор всех достал.

— Ты зачем их привез? — телефон в кабинете Игоря Каляпина, главы межрегионального «Комитета против пыток», вывезшего в 2010-м Умарпашаева из Чечни, разрывается от сдержанного гнева, который так настойчиво вбивать в сознание может только сотрудник ФСБ. — Вот ты зачем привез в Нижний Новгород источник опасности? Для себя, для родного города. Мало того что они сами черт знает кто. Ты хоть знаешь, что один из сыновей служил в личной гвардии Ахмада Кадырова и отсидел семь лет за похищение человека?

Каляпин успевает вставить: «Ну знаю, и что?» Но его, как катком, давят потоком неопровержимых улик:

— А твой Ислам? Он же осужден по 208-й статье. За пособничество незаконным вооруженным формирова­ниям. Внесен в федеральную базу как человек, склонный к терроризму. Ты хоть знаешь, что сюда собираются кадыровские ребята? С гранатами, с пулеметами. Взорвут его к чертовой матери, всю семью перестреляют. Нам это зачем?

И раздельно, по слогам:

— Ты за-чем это сю-да при-вез?

Тут срывается — ровно настолько, чтобы переорать собеседника, — Каляпин:

— А ты знаешь, что в Чечне статью за пособничество схлопотать, как у нас пятнадцать суток за пьянку? Там каждый третий под этой статьей ходит. Они специально соглашаются на ярлык «пособник», чтобы с ним, как с флагом, сбежать в Евросоюз или на тот же Ближний Восток.

 rr3713_044_2.jpg Фото: Владимир Емельяненко
Фото: Владимир Емельяненко

Пока они препираются, кто на этот раз — ФСБ, ЦГЗ (Центр государственной защиты), Центр противодействия экстремизму или «Комитет против пыток» — будет перепрятывать ценного свидетеля, звонят сразу из нескольких спецслужб. На повышенных тонах Каляпин все же договаривается оставить пока Умарпашаевых в том же доме, взяв его под круглосуточную охрану. Но тут начинают бунтовать те, кто должен его охранять:

— Тебе других городов мало? — на том конце провода кто-то из силовиков пытается скинуть груз ответственности в соседний регион. — Ты их привез, а мы защищать должны? На хрена они тут? Хватит! Вези их в Воронеж, в Киров, в Уфу. Где у тебя еще там центры?

Каляпин уже спокоен или хочет таким казаться:

— Это не вам решать. Вы на работе? У вас приказ есть? Исполняйте.

Легко сказать: исполняйте. Выполнение приказа уже трижды привело к провалу программы защиты свидетеля. А игра в кошки-мышки, где ставка одиннадцать человеческих жизней, только начинается.

Cрубить палку

Девочки («РР» по закону о госзащите не имеет права называть их имена и фамилии) в школу все же пошли. Вернулись, глаза горят: «Таких ма-а-аленьких компьютеров мы еще не видели!» Директор — слухи в городе разносятся со скоростью света — поняв, кто они, настоял на усилении охраны школы. А сам Ислам Умарпашаев решил отказаться от утренней пробежки.

— Дома пресс качаю, — не унывает он. — Немного как в тюрьме, зато без ОМОНа, никто ток к ногтям не подключает.

Он с облегчением узнал, что пока перепрятываться не надо. Тактика его защиты в очередной раз изменилась. Сначала его прятали в почти безлюдной деревне. Когда это не помогло, решили, что нужно затеряться в большом городе. Теперь вот началась игра на обострение. Если и в третий раз вычислили, пришло время поставить воп­рос ребром: кто же все-таки этот 28-летний Ислам Умарпашаев — пособник, террорист или ценный свидетель?

— Ну, начнем с того, что в программу защиты свидетелей он был взят не у нас, а в Чечне — местной госзащитой, — чеканит Олег Хабибрахманов, бывший опер и координатор «Комитета против пыток». — Они сами заподозрили неладное, когда парень на четыре месяца пропал без вести.

 rr3713_047_1.jpg Фото: Владимир Емельяненко
Фото: Владимир Емельяненко

«Дело Умарпашаева» не просто непростое, а очень непростое. Прятать его приходится вовсе не от преступников и бандитов, а от работников правоохранительных органов. Ислам — единственный свидетель по делу о похищении людей и пытках.

Именно отряд ОМОНа, напрямую подчиняющийся президенту Чечни Рамзану Кадырову, на глазах у всей семьи и соседей вломился в его дом и увез Умарпа­шаева в наручниках. Он тогда вышел на свободу после года тюрьмы за пособничество боевикам — якобы доставил полевым командирам портативную рацию и продукты. Вину сначала не признал, потом под пытками признал, отсидел полсрока и вышел «за примерное поведение». А на свободе сдуру несколько раз заходил со своего смартфона в AirWayChat и в его «ислам-комнате» крыл омоновцев таким матом, что старший брат Юнус удивлялся, почему силовики не нагрянули сразу.

Потом они сами говорили прикованному к батарее пленнику, что это было бы слишком просто. Они решили на нем «срубить палку» — пополнить на одну строчку список сочувствующих террористам. А потом при случае пустить в расход как вышедшего из-под контроля пособника. «Шлепнем и выдадим тебя за боевика», — утешал в перерывах между пытками Торнадо. Потом пленник узнает, что это кличка Адама Хизриева, начальника штаба ОМОНа (здесь и далее все факты взяты из показаний, переданных в СК РФ и Европейский суд. — «РР»).

Поскольку Умарпашаев не первый, кого берут в разработку по такой схеме, у жителей Чечни уже выработалась тактика противодействия — надо вовремя подписать все, что требуют, попасть в «пособники», но пока тебя не грохнули для отчетности — свалить за границу.

— Ну, мы и не искали сына, — признается Ирисбай, отец Ислама. — Написали заявление в полицию и гадали: боевиком объявят? Это хорошо. Живой, значит. А если сообщат, что, ну, там, за терактом в Дагестане или в мос­ковском метро накрыли, это все. Даже тело похоронить не дадут. Самим бежать надо. У меня еще пять сыновей. Дети у них.

Отец тяжело дышит, с трудом говорит, но со скоростью обиженного ребенка включается, когда просишь объяснять, зачем ему с детьми куда-то бежать.

— Мы же на очереди! — удивляется он, как этого можно не понимать.

Через четыре месяца Ислам — худющий, со впалыми щеками — пришел в дом сам. Когда он рассказал, что все это время просидел в Грозном на базе ОМОНа прикованным к батарее и после голода и пыток его вдруг начали откармливать, все закивали. «У нашего тоже так было», — подтверждали знакомые. Когда они услышали, что омоновцы ему в глаза говорили, что готовят его к 9 Мая: «Мы на тебя форму наденем, автомат дадим, умрешь как мужчина!», тоже верили: «Они всем так говорят». Но когда его с базы ОМОНа перевели в угрозыск и предложили на выбор «признаться», что он четыре месяца был на заработках в Подмосковье, в Сочи или в горах Дагестана, на родовом совете сошлись во мнении: «Плохо дело».

 rr3713_047_2.jpg Фото: Владимир Емельяненко
Фото: Владимир Емельяненко

— Москву писать нельзя, — вспоминает брат Юнус, — там как раз в это время случился теракт в метро, повесят на Ислама. Дагестан — тем более. Сочи перед Олимпиадой? Еще хуже. Я настоял на том, чтобы ничего не подписывать. Как юрист понимаю: это же «крючок». Мы для них настоящий Клондайк «пособников» — шесть сыновей в семье, двое отсидели. Вот я и настоял на госзащите и помощи «Комитета против пыток».

Так за сутки Ислам Умарпашаев оказался включенным в республиканскую программу госзащиты и стал единственным живым свидетелем того, как в Чечне для отчетности делают «террористов». Дело о его похищении передали в Европейский суд по правам человека, а его самого спрятали в Нижнем Новгороде.

Закон и порядок

Звонок Игорю Каляпину из Грозного от оперуполномоченного Анзора Дышниева прозвучал как ультиматум: «У меня отец и брат Ислама — они будут в РУВД, пока ты не посадишь парня в поезд и не скажешь мне номер билета». Правозащитник тут же вылетел в Чечню. Пленников освободили лишь на третьи сутки после двух приказов министра внутренних дел по ЧР Руслана Алханова, к которому прорвался Каляпин. Это было первое, «легкое» похищение служителями Фемиды родных беглеца. Второе — хуже предательства.

— Я до последнего ничего не подозревал, — вспоминает отец Ислама.

Он накануне поехал в свое родовое село узнать, почему Исламу не дают пенсию по инвалидности. «Он в розыске», — был ответ. Туда же отцу позвонил сотрудник центра госзащиты Чечни Ханпаш Атанбаев — он охранял Ислама до его бегства в Нижний. Сказал, что срочно приедет, чтобы спрятать отца и семью «в более надежное место» в Грозном. Когда они возвращались, госзащитник несколько раз выходил из машины. Ирисбай слышал обрывки его отчетов по мобильному: «Да, везу. Есть». Но продолжал верить. Подозрений у него не возникло, даже когда его привезли не в «тайную» квар­тиру, а к сыну Юнади. Попросили: «Ты побудь здесь, мы подготовим квартиру».

Приехали за ними через сутки, перед полуночью. Круги по ночному Грозному наматывали час. Когда они перестали узнавать улицы и переулки, их высадили во дворе большого дома после свежего ремонта. Без фонарей и света. «Телефоны отключить», — раздалась команда. Свет включился. Выключился. Снова включился. И так несколько раз. «Убивать будут», — приготовился отец. «Следы заметают, чтобы глаза не привыкали к темноте», — понял Юнади.

Важным шагом вышел незнакомец в домашней одежде. За ним в форменном обмундировании Аслан Хизриев, начальник штаба ОМОНа.

— Мы вам сына отдали? Где он?

Отец и сын остолбенели. Перед ними стоял «сам» — командир ОМОНа, одноклассник и друг президента Кадырова, «закон и порядок», как говорят у него за спиной, Алихан Цакаев. Хозяин, оценив ступор гостей, не стал настаивать на ответе. Подали чай. И тут то ли в горле запершило, то ли зуб заныл — Ирисбай спросил как выстрелил:

— Со двора сына зачем взяли?

— Мы не только его — весь род со двора забрать можем, — мгновенно отреагировал Хизриев.

И выложил перед Юнади бумаги.

— Смотри сюда, говорит, бланки готовы, осталось твои имя и фамилию вписать, — вспоминает отец. — Заставят подписывать — хотя бы одного кипятком из чайника ошпарю. Повезут в больницу, туда-сюда, уже будет зацепка…

Его спас мальчишка. Он вылетел к Цакаеву с игрушкой в руках: «Пап, пап, смотри!»

— Иди отсюда! — Паренька как ветром сдуло.

«Кровников боится», — сообразил Ирисбай. И пришел в себя. На этой встрече ему предложили сделку: он лично отзывает иск из Европейского суда и убеждает сына подписать новый документ, что тот четыре месяца «просто гулял». К этому моменту Ирисбай уже полностью овладел собой и ответил: «Я с ним поговорю…»

В машине, когда их везли домой, у него была лишь одна мысль: «Бежать». Но схватка растянулась еще на три месяца. Измученная «вам тут жить, подпиши!» и страхом за остальных сыновей, семья решила бежать к Исламу в Нижний. В Грозном ФСБ потребовала возбудить против Игоря Каляпина уголовное дело — «за разглашение тайны следствия». Но ему не привыкать.

В той самой рассекреченной квартире. «Что с нами будет?» — этот вопрос как призрак опять повис в семье Умарпашаевых rr3713_047_3.jpg Фото: Владимир Емельяненко
В той самой рассекреченной квартире. «Что с нами будет?» — этот вопрос как призрак опять повис в семье Умарпашаевых
Фото: Владимир Емельяненко

Быковать как дышать

После провала госзащиты Ислам Умарпашаев из квартиры старается не выходить. Сидит чатится с бывшими заложниками по подвалу. Они теперь кто в Австрии, кто в Польше, кто еще дальше. И почти все не могут найти работу.

— Я тоже пытался устроиться в России, — Ислам явно теряет интерес к разговору, — но там диплом какой-то надо. У меня пять классов неполных. Война же началась. Я им говорю, что и без диплома компьютер знаю, а они, это, быкуют там…

Он думал, что «бычка» — это ичкерийская привычка, «ну, там, еще немного кавказская», а на Волге с ним быкуют приличные на первый взгляд люди. «Свободен», — отсек директор подразделения «Евросети», услышав про пять классов. И в спину: «Он еще и неуч…»

— Ну, я тогда с братьями подсобничал, — Ислам немного стыдится своих случайных подработок. — Плитку клали, цемент мешали, квартиры ремонтировали. Если что, говорим: «Мы ингуши».

Лишь раз он не захотел шифроваться. Шел с работы, его зацепило название продуктового магазина — «Шайба». Зашел, заметил симпатичную девушку-продавца, улыбнулся ей, она задержала на нем взгляд. И так вечера два. Когда наконец заговорили — «так, ни о чем», — девушка сразу поинтересовалась:

— Ты кто по нации?

— Чеченец.

— Взрывать нас не будешь? — рассмеялась она. — А то это… получи, фашист, гранату!

И метнула в него яблоко. Он его поймал, посмеялись, но больше не виделись. У него дед воевал с фашистами.

— Русские девушки красивые, — мы с Исламом идем через площадь Минина в больницу, где он и его близкие лечатся, — только вот быкуют сильно и ревнивые. Ну а я мусульманин. Если у меня не одна жена будет? Тут послушность — бетон семьи, — договаривает он уже обрывками, замолкая при встрече с первыми длинными ногами. Потом со вторыми. Провожает их, выворачивая шею. И каждый раз ослабляет узел галстука.

— Шею сломаешь, — пытаюсь я вернуть его в реальность.

Но он так увлечен девушками, что ушел в астрал. Я начинаю понимать, почему его отказываются лечить молодые медсестры. Одну из них он «так просто взял за колени», и вырвалась она только сломав об него капельницу. «Уберите от нас это чудовище!» — стонут молодые врачи.

 rr3713_048.jpg Фото: Владимир Емельяненко
Фото: Владимир Емельяненко

«Чудовище» перевели в другую больницу. И вот опять. Не оттащить от длинных ног. Чтобы все же вернуть счастливца из космоса, тихо говорю:

— Только за коленки не хватай.

Он дергается.

— Они же не мусульманки, им можно… до свадьбы, — и, поняв, что я знаю историю про медсестру, расстраивается. — Блин, я уже три раза Игорю Александровичу (Каляпину. — «РР») говорил, что мне жениться надо…

Он теряет интерес к гомону улицы, садится на скамейку.

— У нас не принято показывать чувства, — слова ему даются с трудом. — В семье их можно спрятать, а то так… на людях… если дам им волю… то как слабак… Жениться надо.

И Каляпин уже возил его свататься. В Чечню.

Сватовство свидетеля

Это была натуральная — со спецназом, бойцами отряда особого назначения, снайпе­рами, прослушкой и видеонаблюдением — спецоперация.

Сватовство Каляпин совместил с показаниями свидетеля на месте, на которых настаивал Европейский суд. «Ко мне на базу вы не зайдете, я дам команду открыть огонь», — предупредил через следователя командир ОМОНа Цакаев. К тому времени дело было передано в Главное следственное управление Южного федерального округа следователю по особо важным делам Игорю Соболю. «Я своих солдатиков под охрану не дам, — предупредил его генерал Симаков, глава Временной оперативной группировки органов и подразделений МВД в Чечне. — Их там положат».

И следственная группа на базу ОМОНа вошла сама. Спецназ остался за воротами.

— Во был боевик! — оживляется Умарпашаев. — Спецназ боялся ОМОНа, а омоновцы куда-то спрятались от следаков, а у тех два пистолета, они до них по-любому не успеют дотянуться. Везде дула и глаза — из всех углов и проемов.

Осмотревшись, Ислам испугался — не дул, а знакомых глаз. Чьих не понять, только вернули они его в тот самый подвал. И еще в Москву: перед следственными действиями он впервые побывал там, да еще в кафе с колоннами, где ему назначил встречу следователь Соболь. Потом его принимал «всем какой-то недовольный» уполномоченный по правам человека Владимир Лукин. К разговорам с ними Ислам отнесся как к дежурной даче показаний. Но встреча с омбудсменом получилась напряженной. Он прямо спросил: «Что-то ты темнишь, парень. Был пособником?» «Он же защищать меня должен», — мелькнула обида. А Лукин, как и Соболь, гнул свою линию: «Не откажешься от показаний?»

— Я им сто раз говорил, — возмущается Ислам, — не откажусь! А они опять про давление и все такое.

И только упершись в зыркающие из окон взгляды, он понял: они на него не давят — вдавливают. Как тогда в подвале — в шпагат, и ток вместе.

— Ну как в шпагат? — Умарпашаев нехотя признается в своей, как он уверен, слабости. — Я же бегал, качался, сам тогда его делал. Вот они сели на меня, а порвать шпагат не получается. Тогда Швед — кликуха у него такая — говорит: «Я ток принесу». Остальные сидят на мне, скотчем рот заклеивают и вот сюда, — Ислам показывает на мизинцы, — суют провода. Минут пять крутили вручную, ток терпимый. «Это ерунда, — решил Швед, — спецаппарат принесу». Крутанули, еще, чувствую — легкие задымились, а провода сами захотят в шкуру. Вот она, думаю, с косой. Отключаюсь-включаюсь. Они смеются.

«Не от смерти я бегаю, — говорит Умарпашаев. — у нас есть поговорка : «Кто от смерти бежит - бежит ей навстречу» rr3713_049.jpg Фото: Владимир Емельяненко
«Не от смерти я бегаю, — говорит Умарпашаев. — у нас есть поговорка : «Кто от смерти бежит - бежит ей навстречу»
Фото: Владимир Емельяненко

Теперь, показывая следователям, где его приковывали к батарее, где пытали, он поймал себя на странной мысли, что испытывает примерно такое же счастье, какое ощутил, когда впервые в жизни попал в московское метро.

— Как во дворце, только под землей, — он радуется как ребенок, вспоминая «Новослободскую». — Выходить оттуда неохота было.

Из подвала, где на этот раз испытывал страх не он, а его бывшие мучители, тоже выходить не хотелось.

С тех пор он на дознание в Чечню ездит почти без страха. «Он есть, — говорит, — но мы с ним договариваемся». Настолько, что сам уговорил Каляпина устроить ему 45-минутное свидание с девушкой, с которой познакомился в социальных сетях. И сделал ей предложение. Сам нашел кафе. Сам придумал, как ей приехать, чтобы родные не узнали. «Иначе все, а она первая головы бы лишилась».

— И куда мне деваться? — Каляпин курит сигарету за сигаретой. — Нашли кафе в пригороде Грозного, целиком арендовали, стол накрыли… Все как положено: автоматчики из сводной мобильной группы снимали все входы и выходы…

Девушка и парень про всех забыли, час наговориться не могли. Девушка, когда узнала, что придется жить под программой защиты свидетелей, попросила время подумать. «Так да или нет?» — как последние сплетники, мучили Каляпина опера в Нижнем.

— Отказала, — через пару дней вздохнул Каляпин.

— Ну ты ппп…одвижник, — знакомый оперативник выдавил из себя еще пару фраз. Вот точно. Это о нем.

Рыцари с алюминиевыми ложками

Версии, кто же все-таки регулярно организует провал программы защиты свидетеля, лихорадят всех причастных к этой истории. Нижегородцы все больше склоняются к тому, что листовки — почерк спецслужб. Чеченских или местных. Уж очень вовремя они появляются — перед выборами разных уровней, перед началом учебного года. И каждый раз «дела» о них открываются и без звука закрываются «за неустановленностью лиц».

— Если ФСБ или криминальная полиция получит добро на то, чтобы сдать свидетеля Кадырову, мы его не защитим, — говорит Антон Рыжов, юрист «Комитета против пыток». — Но пока ситуация развивается в нашу пользу. Умарпашаевы переводятся в федеральную программу защиты свидетелей. Это самый высокий уровень. Он означает, что мы их можем спрятать где угодно. Хоть за границей.

У главного свидетеля свой взгляд на предстоящий переезд в неизвестность.

— Опять скитаться? — он смеется, но как-то невесело. — Я не буду фамилию менять, паспорт, там, или пластику делать. Это ж как в кино. Нет. Это плохое кино.

И очень дорогое. Месяц содержания свидетеля и его семьи обходится в 80 тысяч рублей, а с выездами в Грозный и Москву — до 200 тысяч. На федеральном уровне траты вырастут, а, судя по тому, что дело заходит в тупик, гарантии безопасности снизятся.

— Это не тупик, — убежден Игорь Каляпин, — это какой-то базальт беззакония, который мы скребем алюминиевыми ложками. Но скребем. Есть опознанные сотрудники ОМОНа, есть доказательства. Нужна политическая воля, чтобы привлечь неприкасаемых к ответу.

Вот только вера в эту волю у единственного и последнего свидетеля иссякает. Все остальные уже давно сбежали и дают ему советы, как выжить, через «ислам-комнату» AirWayChat.

Его инструктирует пол-Европы чеченцев.

«Брат, нам пришлось сочинять легенды, а у тебя отмаза — железо, — пишет ему земляк из Австрии. — Просто расскажи ее на границе в Бресте и через пять часов будешь в Германии. Там звони мне». Сначала Ислам отмахивался от таких предложений, но после того как все тот же земляк из Австрии прислал ему 150 евро «на жизнь», полез в социальные сети. Почти сразу понял, что те, с кем он сидел в подвале, не со­чиняют: в год, по данным БНД (Федеральная разведывательная служба ФРГ), в Германию перебираются от 3200 граждан России, 90% из них чеченцы.

— Это же хорошая горная деревня, — присвистывает Умарпашаев.

Как правило, бегут «пособники» и их семьи. По Женевской конвенции о статусе беженцев им не имеют права отказать. Теперь Ислам на распутье: попроситься, чтобы уцелеть? Пока он решил, что уговорит тех парней, с кем сидел в заложниках, все же приехать в Россию и дать показания против ОМОНа.

— Кого вы защищаете? — возмущен Нурди Нухажиев, уполномоченный по правам человека Чечни. — И почему такая избирательность? Значит, пособников — надо, а когда чеченцев и кавказцев преследуют в Пугачеве или Москве по национальному признаку, то это как? Почему там не было защиты свидетелей и «Комитета против пыток»? В Пугачеве и в Москве работают такие же мальчишки, как эти пособники, только они работают, а эти не хотят. Им религия не позволяет…

Стокгольмская мечта

Умарпашаев, когда под прикрытием следователей выходил с базы ОМОНа в Грозном, демонстративно поднял один палец вверх. Это канонический жест, он означает: нет Бога, кроме Аллаха. И еще это жест протеста.

— Когда меня взяли, первым делом отняли мобильный и стерли заставку, — он до сих пор жалеет, что не успел спрятать телефон. На заставке была его фотография, тоже с поднятым вверх пальцем. В годы борьбы за независимость так поднимали палец сегодняшние омоновцы, идеалы независимости, как считает Ислам, променявшие на статус беспредельщиков.

— Я не за войну с ними, — оправдывается Ислам, — но я не забыл, что еще 10–15 лет назад они дрались за независимость. Ну и пусть их взгляды поменялись! Я тоже не сочувствую тем, кто убивает и взрывает. Я сочувствую тем абрекам-омоновцам, какими они были до войны. И не хочу знать этих нукеров. Они думают, что, раз у них оружие, они все могут?

При чем тут палец, поднятый вверх, Ислам объяснять не хочет: «Сразу скажете, что я ваххабит». На помощь приходит Игорь Каляпин:

— Таких молодых и критически настроенных людей, как Ислам, отторгает традиционный ислам президента Кадырова и его силовиков. Вот они и тяготеют к салафитским идеям. Это и вызов, и проблема: либо мы их продолжим выдавливать как «пособников» в объятия террористов, либо поймем, что надо менять методы борьбы с террором и экстремизмом. И драться за каждого человека. Даже если ему руку подавать неохота.

Тут Ислам заерзал. Сложил ноги калачиком на стуле. Тут же вернул их на пол, а сам вытянулся в струну.

— Не поняли вы меня, — заволновался он. — У меня религия как имя — ислам. Я вот как объясню. Кроме Аллаха молиться какому-то другому посреднику я не хочу. Так суфисты делают. Ну, это все равно что ехать в автобусе и попросить остановить его не водителя, а кондуктора… Вот. А они мне в этом отказывают. «Ваххабит» сразу… А я, может, тоже в ОМОН еще с детства хочу. А мне: «Ты судим… Ты ваххабит…Ты инвалид…»

— Ты хочешь дружить со своими мучителями? — вид у меня, наверное, как у жертвенного барана перед Курбан-байрамом. Умарпашаев смеется.

— С ними весело, когда не бьют и не тянут «дурку». Там мужики. Когда я думал, что сдохну от пыток, они сами предлагали мне этот вариант: подпиши, что никто тебя не похищал, а мы дадим тебе спокойно свалить в свою Европу. Теперь вот все и идет к тому, что уеду. Если не шлепнут. Послушал бы их — мог уже давно там быть, и с женой-чеченкой. А так… инвалидом сделали, на всю страну уродом выставили, прячусь вот. Бывает, охота с людьми поговорить, а не знаю о чем…

Он замолчал. Смотрит куда-то в себя. Как школьник, которого поставили в угол и забыли о нем. А он вырос и стал как перезаряженное ружье — с обоймой непонятных взглядов и желаний, нерастраченной энергией и уровнем зрелости пятилетнего ребенка.

— Я же для многих не человек, — Ислам отводит взгляд и сверлит угол глазами. — Так… Как смертник. Всем везде чужой. С ума схожу от этого.

И первый раз злится. Злится так, что чуть воздух не закипает.

— Да не от смерти я бегаю, — говорит он, будто просит о помощи. — У нас есть пословица: «Кто бежит от смерти, бежит ей навстречу».

Он ищет дорогу к нам. И если мы его не защитим, то защищаться от него придется нам самим.

У партнеров

    «Русский репортер»
    №37 (315) 19 сентября 2013
    Наводнение
    Содержание:
    У нас есть страна

    Дальний Восток России тонет уже практически месяц. Это наводнение называют самым масштабным в регионе за всю историю наблюдений. Стабилизировавшись в одном регионе, чрезвычайная ситуация, как эстафетная палочка, переходит вниз по течению к другому. Сейчас пик паводка в Комсомольске-на-Амуре. Город отчаянно борется со стихией, но она не отступает. Скоро холода, и вопрос «кто кого?» стоит все острей. Корреспондент «РР» отправился в зону бедствия и попытался понять, как большая вода меняет людей

    Реклама